Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 12)
– Что это? Что это такое? – спросил он у ямщика.
– А горы, – отвечал равнодушно ногаец.
– И я тоже давно на них смотрю, – сказал Ванюша, – вот хорошо-то! Дома не поверят. […]
С этой минуты все, что только он видел, все, что он думал, все, что он чувствовал, получало для него новый, строго величавый характер гор. Все московские воспоминания, стыд и раскаяние, все пошлые мечты о Кавказе, все исчезли и не возвращались более».
Здесь все дышало войной. На левом берегу – русские войска, на правом – банды горцев, недовольных тем, что пришли русские и пресекли их грабительские набеги на приграничные земли, пресекли столь выгодную в минувшие века торговлю пленными.
После присоединения Крыма к России, блистательно исполненного светлейшим князем Григорием Александровичем Потемкиным, получившим за эту операцию имя Таврического, и после усмирения ногайских орд Александром Васильевичем Суворовым, фронт борьбы отодвинулся в горы, ибо горцы тоже были охочи до чужого добра и до пленных, высоко ценившихся на невольничьих рынках, существовавших открыто вплоть до восемнадцатого века, а тайно – бог весть до какого времени. Россия наступала на Кавказ не ради приобретения новых территорий, а стремясь обезопасить себя от постоянных грабительских набегов.
И вот Лев Толстой, вслед за Пушкиным, который участвовал в боевых действиях во время своей второй поездки на Кавказ, вслед за Лермонтовым, храбро сражавшимся с горцами во главе подразделений, которые ныне бы назвали спецназом, решил вступить в ряды защитников рубежей России.
Еще князь Потемкин начал расселение на окраинах России… В рапорте на имя Государыни он просил «указать, как для необходимо нужного обеспечения границ по Тереку, так и для удобнейшей связи оных от Моздока до Азова, отвертое на 500 верстах против кубанцев пространство заселить Волгским войском, расположа его по самой границе в шести укрепленных ретраншаментами станицах, так, как и ныне оное населено, пожаловав на каждый двор по 20 рублей… А сверх того, поселить в необходимо нужных местах несколько из отставных от военной службы…»
Так образовались казачьи станицы, в которых жили закаленные в боях казаки с отважными своими семьями. Станицы – на левом берегу, селения горцев – на правом берегу. Казачьи станицы окружены деревоземляными фортификационными сооружениями.
Лев Толстой не случайно отправился на войну. Вспомним детское сочинение. Он сызмальства считал важнейшим из всех дел – дело защиты Отечества. Он ехал на справедливую войну – именно так понимал эту поездку. В своих произведениях он описывал всякие повороты в этой войне. Бывало, что нелицеприятно отзывался и о наших действиях. Но война есть война. Это он понимал. И это понимание заставляло оставаться в строю даже тогда, когда было трудно, очень трудно.
И вот он на театре военных действий…
Братьям Толстым показали чеченское селение Хамамат-Юрт, что хорошо просматривалось на правом берегу Терека. Казаки несли сторожевую службу, но для усиления их и укрепления границ назначались и армейские части. Близ станицы находился сторожевой пост с армейским караулом.
Каковы бы ни были первые впечатления, но они не могли сразу стереть в памяти все пережитое. Как теперь это было далеко! Как далека была Зинаида Молоствова!
Первый день в станице казался необыкновенно длинным. Настроение – приподнятое. Лев Толстой ощущал причастность к чему-то важному, необходимому, но вечерком, тем не менее, сел за письмо Александру Степановичу Оголину (1821–1911), назначенному в 1850 году Казанским губернским прокурором. Лев Толстой и Александр Оголин быстро подружились. Дело в том, что Оголин был принят в доме казанского помещика Модеста Порфирьевича Молоствова как жених его старшей дочери Елизаветы Модестовны, а Толстой ухаживал за Зинаидой Модестовной.
Вот и написал письмо в шутливой форме…
Правда, Оголин, вскоре назначенный председателем Тифлисской судебной палаты, женился не на Елизавете Молоствовой, а на Софье Николаевне Загоскиной, дочери Екатерины Дмитриевны Загоскиной, одной из образованнейших женщин Казани, возглавлявшей Казанский Родионовский институт благородных девиц в течение первых двадцати лет его существования. В этом институте воспитывалась младшая сестра Льва Николаевича, Мария Николаевна Толстая. Считается, что Е.Д. Загоскина послужила прототипом матери Нехлюдова в «Юности».
В «Юности», третьей книге трилогии, читаем: «Княгиня Марья Ивановна была высокая, стройная женщина лет сорока. Ей можно бы было дать больше, судя по буклям полуседых волос, откровенно выставленных из-под чепца, но по свежему, чрезвычайно нежному, почти без морщин лицу, в особенности же по живому, веселому блеску больших глаз ей казалось гораздо меньше. Глаза у нее были карие, очень открытые; губы слишком тонкие, немного строгие; нос довольно правильный и немного на левую сторону; рука у нее была без колец, большая, почти мужская, с прекрасными продолговатыми пальцами. На ней было темно-синее закрытое платье, крепко стягивающее ее стройную и еще молодую талию, которой она, видимо, щеголяла. Она сидела чрезвычайно прямо и шила какое-то платье. Когда я вошел на галерею, она взяла мою руку, притянула меня к себе, как будто с желанием рассмотреть меня поближе, и сказала, взглянув на меня тем же несколько холодным, открытым взглядом, который был у ее сына, что она меня давно знает по рассказам Дмитрия и что для того, чтобы ознакомиться хорошенько с ними, она приглашает меня пробыть у них целые сутки».
Лев Толстой сумел даже в этой краткой характеристике передать тот значительный, несколько даже учительский вид, списанный с начальницы Родионовского института благородных девиц.
Екатерина Дмитриевна Загоскина дружила с Пелагеей Ильиничной Юшковой, теткой и опекуншей Толстого. В Казани она была очень заметной дамой. Писатель, критик и драматург Петр Дмитриевич Боборыкин (1836–1921) вспоминал, что она «принимала у себя всю светскую Казань, и ее гостиная по типу стояла почти на одном уровне с губернаторской».
Вот на дочери такой серьезной дамы и женился Оголин, впоследствии ставший сенатором и сохранивший дружбу со Львом Толстым.
Словом, оба жениха – и Лев Толстой и Александр Оголин – по разным причинам так и не стали мужьями дочерей помещика Молоствова. Но Зинаида оставила заметный след в сердце Льва Николаевича. Недаром он часто вспоминал ее на Кавказе, недаром с нее писал своих героинь.
Мы уже видели, какие письма адресовал Толстой Татьяне Александровне Ергольской. Но писал он и Пелагее Ильиничне Юшковой, о которой вспоминал: «Добрая тетушка моя, чистейшее существо, всегда говорила, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтобы я имел связь с замужнею женщиною». Ну что ж, тут ведь, пусть и не слишком нравственная, но забота о племяннике, опасения, что кинется, сломя голову, в женитьбу и… Кстати, мать Ивана Сергеевича Тургенева Варвара Петровна, получив недостоверную информацию о том, что сын стал любовником супруги Федора Ивановича Тютчева, приветствовала эту связь. Тоже из опасений неверных шагов в женитьбе – уже был опыт любви сына к белошвейке. Правда, Тургенев никогда не был любовником жены Тютчева, он просто однажды во время пожара на пароходе, оказал ей, путешествующей с дочерьми, помощь.
Собственно, в России подобные связи особенно и не порицались, так, слегка осуждались для порядку… Конечно, до такого цинизма как во Франции – вспомним романы Оноре де Бальзака – дело не доходило. Но… Опять же вспомним, какие слова вложил Лев Толстой в уста Пьера Безухова, прямо заявившего Анатолю Курагину: «Забавляйтесь с женщинами, подобными моей супруге, – с этими вы в своем праве, они знают, чего вы хотите от них. Они вооружены против вас тем же опытом разврата; но обещать девушке жениться на ней… обмануть, украсть… Как вы не понимаете, что это так же подло, как прибить старика или ребенка!..»
Кавказ в первый момент несколько разочаровал Льва Толстого.
Писателю важно не только видеть людей, говорить с ними, вникать в их дела. Ну и, конечно, нельзя забывать, что писатель – дитя природы, писатель – певец природы. Станица располагалась на местности совсем не живописной. Низкий левый берег Терека. Лесные заросли вокруг. Прорубленные просеки – дороги, соединяющие с другими станицами прямиком и с таким расчетом, чтобы эти коммуникации не простреливались.
Да, это совсем не те виды, которые посчастливилось наблюдать Пушкину, оживлять их на страницах «Кавказского пленника».
Это Пятигорск. Со склонов горы Машук вид открывается на дальние дали, где…
Впрочем, Лев Толстой еще увидит и Машук, и Эльбрус, и «Бештау величавый».
А пока – служба, хоть он и не призван на нее официально. Он зачислил себя в защитники Отечества сам.