Николай Шахмагонов – Русские государи в любви и супружестве (страница 35)
Императрица не забывала о нем, к тому же частенько напоминала ей об этом якобы влюбленном в нее генерале сестра Петра Александровича Румянцева Прасковья Александровна Брюс.
И вот в декабре 1773 года Григорий Александрович получил от императрицы личное письмо, в котором она писала: «Господин генерал-поручик и кавалер. Вы, я чаю, столь упражнены глазением на Силистрию, что Вам некогда письма читать; и хотя я по Сю пору не знаю, преуспела ли Ваша бомбардирада, но, тем не меньше, я уверена, что все то, что Вы сами предприемлете, ничему иному приписать не должно, как горячему Вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству, которого службу Вы любите. Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу по-пустому не вдаваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься, сделаете вопрос: к чему оно написано? На сие Вам имею ответствовать: к тому, чтобы Вы имели подтверждение моего образа мыслей об вас, ибо я всегда к Вам весьма доброжелательна. Екатерина».
Прочитав письмо, Потемкин понял, что пришла пора действовать. Каждой строкой, каждой фразой императрица давала понять, что желает видеть его, и как можно скорее. О том же сообщил ему и Румянцев, получивший письмо от своей сестры.
Как уже упоминалось, Ар. Н. Фатеев справедливо заметил: «У великих людей есть какое-то предчувствие места и времени свершения или, по крайней мере, выбора своего великого дела». Этот выбор сделал Григорий Александрович Потемкин, когда, отказавшись от беспечной столичной жизни и службы при дворе, попросился в действующую армию. Теперь выбор за него сделала государыня.
«Чистосердечная исповедь»
Прошли годы. Императрица утвердила и укрепила свою власть, но ей не хватало надежного мужского плеча, на которое можно опереться. Об Орлове, как мы уже упоминали, она сказала «сей бы век остался, есть ли б сам не скучал», Васильчиков же и подавно внимания не заслуживал. И вот прибыл в столицу вызванный ею из действующей армии Григорий Александрович Потемкин, закаленный в боях генерал-поручик, не раз отмеченный за храбрость и мастерство в командовании войсками самим Румянцевым.
Рассказывая о его приезде, В.С. Лопатин приводит выписку из Камер-фурьерского церемониального журнала, в котором отмечались все важнейшие события при дворе. Судя по журналу, 4 февраля 1774 года произошло следующее: «Пополудни в 6-м часу из Первой Армии прибыл ко двору Ее Императорского Величества в Село Царское генерал-поручик и кавалер Григорий Александрович Потемкин, который и проходил к Ее Императорскому Величеству во внутренние апартаменты». Далее в журнале указано: «Через час Екатерина в сопровождении наследника вышла в картинную залу и 9-го часа забавлялась с кавалерами игрой в карты. Первое свидание длилось не более часа. Скорее всего, беседа касалась армии и положения дел в Империи. Отметим небольшую подробность: честь представить Потемкина Государыне выпала на долю дежурного генерал-адъютанта князя Г.Г. Орлова. Вряд ли он догадывался о том, что “его приятель” Потемкин был вызван секретным письмом Екатерины. В эти самые дни знаменитый гость Императрицы Дени Дидро, проведший в Петербурге 5 месяцев, готовится к отъезду. Екатерина так занята своими сердечными делами, что не может найти свободной минуты, чтобы попрощаться с философом, обсуждавшим с ней во время долгих и частых бесед вопросы о положении народа, о необходимых реформах. Второй раз имя Потемкина появляется в Камер-фурьерском журнале 9 февраля. Он показан среди 42 приглашенных на большой воскресный прием и обед. Но могли быть тайные свидания, о которых официальный журнал хранит молчание. О первых шагах к сближению рассказывают письма. Сначала Екатерина пишет Потемкину по-французски, называет его “милым другом”, обращается к нему на “Вы”. Она просит его выбрать “какие-нибудь подарки для “духа”, затем посылает ему что-то – “для духа Калиостро”. Этот шифр легко читается. “Духи Калиостро” – согласно учению модного в Европе графа-авантюриста – руководят чувствами людей. Подарок предназначался самому Потемкину».
7 февраля Екатерина писала Потемкину: «Когда Великий Князь уйдет от меня, я дам Вам знать, а пока что развлекайтесь как можно лучше, не в ущерб, однако, честным людям, к коим я себя причисляю. Прощайте, мой добрый друг».
И такое письмо писано на третий день после первой встречи…
А вскоре еще одна записочка, по мнению исследователей, относящаяся к 14 февраля: «Мой дорогой друг, будьте любезны выбрать мне какие-нибудь подарки для духа и сообщите мне, если можете, как Вы поживаете? Не имея никаких непосредственных сношений и из-за отсутствия господина Толстяка, я вынуждена беспокоить вас. Посему приношу Вам свои извинения».
Загадочные строки. Виднейший исследователь писем и документов екатерининского времени, создатель блистательных документальных фильмов о Суворове, о Потемкине и о Екатерине Великой Вячеслав Сергеевич Лопатин разгадал их смысл. Оказывается, Екатерина II, любившая делать подарки близким людям, предлагала Потемкину выбрать себе что-то по душе.
В записочке много иносказательного, ведь ее автор – императрица. Даже имена заменены кличками, известными лишь узкому кругу людей. «Толстяк» – это обер-гофмаршал двора князь Николай Михайлович Голицын, преданный слуга императрицы, брат генерал-фельдмаршала Александра Михайловича Голицына. Оба – близкие люди Петру Александровичу Румянцеву, который женат на их родной сестре. Тайна встреч Екатерины Второй и Потемкина находилась в надежных руках. Мало кто был посвящен в их отношения, и уж, конечно, нигде и ничто не протоколировалось.
А письма следовали одно за другим. Они датированы 14, 15, 16 и 18 февраля. Возможно, были и другие, которые не сохранились. 15 февраля Потемкин присутствовал на обеде, на котором еще был и А.С. Васильчиков, доживавший во дворце последние дни. О Васильчикове императрица упоминала в «Чистосердечной исповеди», даже не называя его по имени.
Постепенно тон писем менялся. Очевидно, во время тайных свиданий императрица дала понять Потемкину, что он ее нужен не как боевой генерал или не только как боевой генерал, которому она собирается поручить ответственное дело, а как близкий человек…
И это, видимо, поставило Григория Александровича в некоторое замешательство. Он сразу твердо дал понять, что фаворитом быть не намерен – это претило его представлениям о чести и достоинстве, было несовместимо с его православным воспитанием. Один из биографов князя подметил, что даже самый зловредный и сардонический мемуарист эпохи, некий Вигель, от которого не было никому пощады, и тот признавал «моральный характер» Потемкина.
Из переписки напрашивается вывод, что Потемкин дал понять государыне: ни на какие отношения, не освещенные Православной церковью, пойти не может. Очевидно и то, что императрица дала согласие стать его супругой. Когда-то, вскоре после переворота, подобное предложение уже делал государыне Григорий Орлов. Но высшие сановники намекнули ей, что готовы повиноваться императрице Екатерине, а госпоже Орловой – никогда. Теперь она уже могла принимать решение без оглядки на кого бы то ни было.
И вдруг 21 февраля императрица на целый день затворилась в своих покоях во дворце и никого не принимала. Двор был в недоумении. Случилось же это после бала-маскарада, который был дан накануне. На том маскараде императрица танцевала только с Потемкиным и несколько раз уединялась для разговора с ним. Возможно, именно тогда он дал ей понять, что не пойдет ни на какие отношения, не освещенные церковью, и попросил признаться в тех увлечениях, которые были у нее при дворе до встречи с ним. Очевидно, он сказал ей о сплетнях и о том числе увлечений, которые приписывали ей сплетники, поскольку в «Чистосердечной исповеди» императрица обронила такую фразу: «Ну, господин Богатырь, после сей исповеди, могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих? Извольте видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих: первого по неволе, да четвертого от дешперации (отчаяния. –
Письмо состоит как бы из ответов на поставленные Потемкиным вопросы и возражений против некоторых его упреков.
Возможно, в тот же день 21 февраля 1774 года после того, как Потемкин прочитал «Чистосердечную исповедь», состоялось объяснение, потому что императрица направила ему вечером еще одну записочку: «Я, ласкаясь к тебе по сю пору много, тем ни на единую черты не предуспела ни в чем. Принуждать к ласке никого не можно, вынуждать непристойно, претворяться – подлых душ свойство. Изволь вести себя таким образом, что я была тобой довольна. Ты знаешь мой нрав и мое сердце, ведаешь хорошие и дурные свойства, ты умен, тебе самому представляю избрать приличное по тому поведение, напрасно мучишься, напрасно терзаешься. Един здравый рассудок тебя выведет из беспокойного сего положения; без крайности здоровье свое надседаешь понапрасну».