Николай Шахмагонов – Русские государи в любви и супружестве (страница 37)
Вполне возможно, что у этого письма отсутствует начало, которое то ли уничтожено умышленно, то ли утрачено.
Довольно откровенно письмо, датированное 26 февраля 1774 года. Императрица писала: «Благодарствую за посещение. Я не понимаю, что Вас удержало. Неуже[ли] что мои слова подавали к тому повод? Я жаловалась, что спать хочу, единственного для того, чтоб ранее все утихло, и я б Вас и ранее увидеть могла. А Вы тому испужавшись и дабы меня не найти на постели, и не пришли. Но не изволь бояться. Мы сами догадливы. Лишь только что легла и люди вышли, то паки встала, оделась и пошла в вивлиофику к дверям, чтоб Вас дождаться, где в сквозном ветре простояла два часа; и не прежде как уже до одинна[д] цатого часа в исходе я пошла с печали лечь в постель, где по милости Вашей пятую ночь проводила без сна. А нынешнюю ломаю голову, чтоб узнать, что Вам подало причину к отмене Вашего намерения, к которому Вы казались безо всякого отвращения приступали. Я сегодня думаю ехать в Девичий монастырь, естьли не отменится комедия тамо. После чего, как бы то ни было, но хочу тебя видеть и нужду в том имею. Был у меня тот, которого Аптекарем назвал, и морочился много, но без успеха. Ни слеза не вышла. Хотел мне доказать неистовство моих с тобою поступков и, наконец, тем окончил, что станет тебя для славы моей уговаривать ехать в армию, в чем я с ним согласилась. Они все всячески снаружи станут говорить мне нравоучения, кои я выслушиваю, а внутренне ты им не противен, а больше других Князю (Григорию Григорьевичу Орлову. –
Комментируя это письмо, В.С. Лопатин замечает, что императрица, передав Потемкину 21 февраля «Чистосердечную исповедь», пять ночей провела без сна в ожидании ответа: «Два часа ожидания в библиотеке на сквозном ветру говорят о многом, – считает Лопатин. – Сдержанность Потемкина доводит Екатерину до исступления». Желание видеть Потемкина настолько сильно, что императрица с сожалением писала о необходимости ехать в Девичий (Смольный) монастырь, где обещала быть на театральном представлении, роли в котором исполняли воспитанницы. Аптекарем окрестил Потемкин Ивана Ивановича Бецкого, видимо за образованность и приверженность к наукам. В письме императрица назначает новое свидание, во время которого и хочет окончательно объясниться со своим возлюбленным.
Следующее письмо написано 28 февраля 1774 года, уже, скорее всего, после объяснения, потому что императрица говорит о некоторых условиях, которые должен выполнять Потемкин. Это касается Орловых и прежде всего Григория, который действительно сделал немало доброго в отношении Потемкина. Известно, в частности, его письмо к Румянцеву от 2 февраля 1770 года, в котором он просил быть наставником молодого генерала, называя его своим «приятелем».
Императрица начала письмо ласково: «Гришенька не милой, потому что милой. Я спала хорошо, но очень немогу, грудь болит и голова, и, право, не знаю, выйду ли сегодня или нет, а естьли выйду, то это будет для того, что я тебя более люблю, нежели ты меня любишь, чего я доказать могу, как два и два – четыре. Выйду, чтоб тебя видеть. Не всякий вить над собою столько власти имеет, как Вы. Да и не всякий так умен, так хорош, так приятен. Не удивляюсь, что весь город безсчетное число женщин на твой щет ставил. Никто на свете столь не горазд с ними возиться, я чаю, как Вы. Мне кажется, во всем ты не рядовой, но весьма отличаешься от прочих. Только одно прошу не делать: не вредить и не стараться вредить Кн[язю] Ор[лову] в моих мыслях, ибо я сие почту за неблагодарность с твоей стороны. Нет человека, которого он более мне хвалил и, по-видимому мне, более любил и в прежнее время и ныне до самого приезда твоего, как тебя. А естьли он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне непригоже их расценить и разславить. Он тебя любит, а мне оне друзья, я с ними не расстанусь. Вот те нравоученье: умен будешь – примешь; не умно будет противуречить сему для того, что сущая правда.
Чтоб мне смысла иметь, когда ты со мною, надобно, чтоб я глаза закрыла, а то заподлинно сказать могу того, чему век смеялась: “что взор мой тобою пленен”. Экспрессия, которую я почитала за глупую, несбыточную и ненатурально[ю], а теперь вижу, что это быть может. Глупые мои глаза уставятся на тебя смотреть: рассужденье ни на копейку в ум не лезет, а одурею Бог весть как. Мне нужно и надобно дни три, естьли возможность будет, с тобою не видаться, чтоб ум мой установился, и я б память нашла, а то мною скоро скучать станешь, и нельзя инако быть. Я на себя сегодня очень, очень сердита и бранилась сама с собою и всячески старалась быть умнее. Авось-либо силы и твердости как-нибудь да достану, перейму у Вас – самый лучий пример перед собою имею. Вы умны, вы тверды и непоколебимы в своих приятных намерениях, чему доказательством служит и то, сколько лет, говорите, что старались около нас, но я сие не приметила, а мне сказывали другие.
Прощай, миленький, всего дни с три осталось для нашего свидания, а там первая неделя поста – дни покаяния и молитвы, в которых Вас видеть никак нельзя будет, ибо всячески дурно. Мне же говеть должно. Уф! Я вздумать не могу и чуть что не плачу от мыслей сих однех. Adieu, Monsieur (Прощайте, милостивый Государь), напиши, пожалуй, каков ты сегодни изволил ли опочивать, хорошо или нет, и лихорадка продолжается ли и сильна ли? Панин тебе скажет: “Изволь, сударь, отведать хину, хину, хину!” Куда как бы нам с тобою бы весело было вместе сидеть и разговаривать. Естьли б друг друга меньше любили, умнее бы были, веселее. Вить и я весельчак, когда ум, а наипаче сердце свободно. Вить не поверишь, радость, как нужно для разговора, чтоб менее действовала любовь…»
Нельзя не заметить ревностного отношения императрицы к исполнению обрядов православной веры. Она прямо говорит о невозможности встреч в дни покаяния и молитвы первой недели Великого поста.
Следующее письмо вообще не нуждается в комментариях, ибо говорит о сокровенных чувствах государыни к Потемкину: «Голубчик мой, Гришенька мой дорогой, хотя ты вышел рано, но я хуже всех ночей не спала и даже до того я чувствовала волнение крови, что хотела послать по утру по лекаря пустить кровь, но к утру заснула и спокойнее. Не спроси, кто в мыслях: знай одиножды, что ты навсегда. Я говорю навсегда, но со време[ем] захочешь ли, чтоб всегда осталось и не вычернишь ли сам. Велика моя к тебе ласка меня же стращает. Ну, добро, найду средство, буду для тебя огненная, как ты изволишь говорить, но от тебя же стараться буду закрыть. А чувствовать запретить не можешь. Сего утра по Вашему желанию подпишу заготовленное исполнение-обещанье вчерашнее. Попроси Стрекалова, чтоб ты мог меня благодарить без людей, и тогда тебя пущу в Алмазный, а без того, где скрыть обоюдное в сем случае чувство от любопытных зрителей. Прощай, голубчик».
Императрица назначала встречу в Алмазной зале, где хранились дворцовые драгоценности, чтобы он мог выразить благодарность за назначение его генерал-адъютантов императрицы.
И вот, наконец, сообщение об объяснении с Алексеем Орловым, который ревностно следил за развитием отношения с Потемкиным, безусловно, переживая разрыв императрицы с братом его Григорием.
Екатерина писала Потемкину: «Часто забывая тебе сказать, что надобно и чего сбиралась говорить, ибо как увижу, ты весь смысл занимаешь, и для того пишу. Ал[ексей] Гр[игорьевич] у меня спрашивал сегодня, смеючись, сие: “Да или нет?” На что я ответствовала: “Об чем?” На что он сказал: “По материи любви”.
Мой ответ был: “Я солгать не умею”. Он паки вопрошал: “Да или нет?” Я сказала: “Да!” Чего выслушав, расхохотался и молвил: “А видитеся в мыленке?” Я спросила: “Почему он сие думает?”
“Потому, дескать, что дни с четыре в окошке огонь виден был позже обыкновенного. – Потом прибавил: – Видно было и вчерась, что условленность отнюдь не казать в людях согласия меж вами, и сие весьма хорошо”.
Молвь П[анину], чтоб через третии руки уговорил ехать В[асильчикова] к водам. Мне от него душно, а у него грудь часто болит. А там куда-нибудь можно определить, где дела мало, посланником. Скучен и душен».
По мнению В.С. Лопатина, поручение относительно Васильчикова могло быть дано Потемкину только после пожалования ему чина генерал-адъютанта.
Далее, во многих письмах после 1 марта 1774 года содержатся уверения в любви. Судя по последующей переписке, Потемкин не был лишен чувства ревности и иногда высказывал сомнения в том, что действительно любим Екатериной.
Она все еще скрывает от двора свои отношения с ним, хотя понимает, что шила в мешке не утаишь. И все же, как сама говорит, хочется немного пофинтарничать, то есть поиграть в прятки.