Николай Шахмагонов – Елизавета Петровна в любви и борьбе за власть (страница 14)
Но вот мы и подошли к следующему этапу повествования.
Судя по некоторым воспоминаниям современников, со временем жёсткость содержания в плену Ивана Юрьевича Трубецкого была несколько ослаблена. Возможно, сыграли роль личные качества пленника.
К примеру, Трубецкой, по отзыву жены британского консула Томаса Варда – леди Рондо, был «человек со здравым смыслом… нрава мягкого и миролюбивого, учтив и обаятелен…»
А генерал-поручик, мемуарист Василий Александрович Нащокин (1707–1760) в своих записках, упоминая о И. Ю. Трубецком, говорит, что, будучи «отвезён в Стокгольм со многими генералами, прижил побочного сына, который и слывёт Иван Иванов сын Бецкой; он воспитан с преизрядным учением».
Настало время назвать имя ещё одного героя повествования – Ивана Ивановича Бецкого, рождением своим обязанного именно шведскому плену его отца, в то время генерал-майора, а в будущем генерал-фельдмаршала Ивана Юрьевича Трубецкого.
Сам факт рождения волновал многих исследователей. Как, каким образом это могло случиться в плену? Высказывались разные предположения относительно того, кто была мать ребёнка.
А ребёнок оказался впоследствии важным вельможей, и не просто вельможей. Он стал отцом русской императрицы! Удивительное заявление? Безусловно! Но если бы не этот факт, к чему нам столько внимания уделять судьбе Трубецких и повествованию о перипетиях в плену?
В ряде биографических заметок называли матерью ребёнка, «прижитого в плену», баронессу Вреде, но Пётр Майков предлагал всё-таки не заострять внимания на матери, поскольку особого значения это не имело ни для истории, ни, как мы увидим дальше, для самого ребёнка.
Итак, в шведском плену у русского генерала Трубецкого, представителя знаменитого рода, восходящего на дальних своих коленах к Рюриковичам, появился сын, которого отец назвал Иваном. Ну а фамилию дал, как в ту пору было принято, свою, только в усечённом виде. Отец – Трубецкой. Сын – Бецкой, поскольку сын незаконнорождённый.
Пётр Майков замечал, что трудности в определении матери усложняются деликатностью вопроса. Он писал по этому поводу:
«Конечно, до крайности трудно доказывать в настоящее время, по прошествии почти двух столетий (написано в начале XX века. –
Оставив нам свои записки, в которых упоминается о рождении Бецкого, эти лица, вероятно, не упустили бы сообщить, кто была его мать, если бы это было им известно. Но они этого не сделали, a следовательно, можно предполагать, что они этого обстоятельства в точности не знали, что весьма естественно».
Пётр Майков был мировым судьёй, чиновником II Отделения Собственной Е.И.В. канцелярии. Но именно история явилась главным делом всей его жизни. Его труды своеобразны, но предельно точны с точки зрения историографии. Он не просто приводил тот или иной факт, он размышлял над правдоподобием его, искал доказательства, подтверждающие его выводы.
И. И. Бецкой. Художник А. Рослин
Нельзя не согласиться с такими вот размышлениями:
«Подобные, незаконные рождения, являясь, по общепринятому воззрению, позором не только для отдельного лица, но и всего семейства, обыкновенно тщательно скрываются и ни в каком случае не разглашаются. Помимо этого роман в данном случае происходил, можно сказать, за тридевять земель; вспомнив состояние сообщений и сношений одного государства с другим в то время, можно допустить, что о нём могли даже и совсем не знать в другом государстве… Так… современник Бецкого, знаменитый князь Щербатов, в своём известном рассуждении “О повреждении нравов” указывает, что князь И. Ю. Трубецкой, быв пленён шведами, имел любовницу, сказывают, благородную женщину (выражение, прибавим мы от себя, собственно говоря, ничего не означающее в точности), его высшее дворянство, которое, по моему мнению, так прекрасно и так образовано, как ни при каком другом европейском дворе. Всего боле нас изумило то, что в стране столь неприятной, столь каменистой, являющейся отброском природы, можно было встретить двор столь приятный и вежливый».
Это было в Стокгольме, где Трубецкой встретил такую женщину и «уверил, что он вдов, и от неё имел сына, которого именовал Бецким, и сей ещё при Петре Великом, почтён был благородным и в офицерских чинах…»
В словаре Бантыш-Каменского сказано, что Бецкой родился 3 февраля 1704 года в Стокгольме (причём ни один из его родителей вовсе не назван), продолжал учение в доме отца своего, поступил в Коллегию иностранных дел и т. д. И только из дальнейшего изложения можно заключить (Бантыш-Каменский сам и этого не говорит прямо), что отцом Бецкого был князь Ив. Ю. Трубецкой».
А вот размышления об этих всех фактах, принадлежащие перу Петра Майкова:
«Бецкой был рождён в стране иноземной, в которой и провёл, вместе со своим отцом, первые годы детства. Каких-либо сведений об этом времени жизни Бецкого нам не удалось найти; да едва ли возможно предполагать их существование. О ребёнке, ничем не отличавшемся от множества других, ему подобных, нечего и говорить, тем более нечего записывать. Упомянем только, что после его рождения прибыла в Стокгольм к своему супругу княгиня Трубецкая, урождённая Нарышкина, вместе с двумя её дочерями, которая… не только не оскорбилась связью своего мужа с иноземною особою, но усыновила мальчика и не делала никакого различия между ним и собственными детьми.
Откинув из этих слов всё излишнее, напоминающее французские романы и совсем не соответствующее ни духу того времени, ни положению русской женщины той эпохи, только что освобождённой из терема, ни характеру самого князя Трубецкого…», можно «принять, что Бецкой остался в семействе своего отца (что вполне естественно) и получил первоначальное воспитание в его доме, наравне с прочими его детьми. Дети же князя Трубецкого – его дочери – получили воспитание хорошее».
В то время вельможи «не щадили ничего для образования своих детей».
Неудивительно поэтому, что и сам Бецкой, по словам Нащокина, был «воспитан с преизрядным учением».
Это замечание очень важно, ибо образованность Ивана Ивановича и его воспитание, которое он постоянно демонстрировал впоследствии, привлекли к нему внимание одной особы, о которой пока лишь вскользь упомянуто в начале повествования.
Конечно, нам очень сложно представить себе, каким образом Ивану Юрьевичу Трубецкому удалось, находясь в шведском плену, воспитать сына и дать ему хорошее образование.
А между тем по какой-то причине шведы изменили своё решение. Возможно, повлияло их поражение в Полтавской битве.
В сражении 27 июля 1809 года, вошедшем в историю как Полтавская битва, у русских было 42 тысячи человек при 102 орудиях. У шведов было 30 тысяч человек и 39 орудий. Но все шведские орудия, кроме одного, Карлу XII пришлось оставить в обозе, поскольку снарядов едва хватило лишь для одного орудия.
В. О. Ключевский писал об этом сражении:
«Пётр праздновал Полтаву, как великодушный победитель, усадил за свой обеденный стол пленных шведских генералов, пил за их здоровье, как за своих учителей, на радостях позабыл преследовать остатки разгромленной армии, был в восторге от гремевшего красным звоном панегирика, какой в виде проповеди произнёс ему в Киевском Софийском соборе префект Духовной академии Феофан Прокопович (разрушитель Православной церкви). Но победа 27 июля не достигла своей цели, не ускорила мира, напротив, осложнила положение Петра и косвенно затянула войну».
Всё это случилось опять же из-за политической и дипломатической недальновидности царя…
Полтавская победа. Художник А. Е. Коцебу
Иван Лукьянович Солоневич рассказал о заигрывании Петра с пленными шведскими генералами и об издевательстве над полководцем, подарившим ему победу:
«Шлиппенбах (по Пушкину – “пылкий Шлиппенбах”) переходит в русское подданство, получает генеральский чин и баронский титул и исполняет ответственные поручения Петра. А Шереметев умирает в забвении и немилости и время от времени молит Петра о выполнении его незамысловатых просьб».
Увы, Пётр относится к этим просьбам без всякого внимание. Шереметев ему не нужен. Он – русский.
Точно так же не нужны были ему и томящиеся в шведских застенках русские генералы, брошенные в лапы врагу под Нарвой.
Виват Елизавете!
После Полтавской битвы произошло два события, которые имели непосредственное отношение к данной книге.
По заснеженной лесной дороге мимо сказочного, запорошенного зимнего леса мчалась карета, запряжённая в тройку лошадей. В карете – царь Пётр, возвращавшийся в Петербург из очередного похода. На одном из переходов встретился курьер, который в спешке едва не загнал вороного скакуна. Осадив его возле остановившейся кареты, вручил царю депешу с радостной вестью.
Пётр вскрыл пакет, прочитал и вскричал: