Николай Семченко – Что движет солнце и светила (страница 5)
— Что ж он мне-то ничего не сказал? Вот так история!
Любшая подруга отхлебнула кофе, изобразила на лице сострадание и, ухватив своей цепкой лапкой запястье Нины Андреевны, преданно его сжала. Она всегда подчёркивала свою бескорыстную дружбу, за что и перепадали ей кое-какие подарки: то книги, то уцелевшие тарелки из разбитого сервиза, то платья и кофты, надоевшие Нине Андреевне, а года два назад — даже мутоновая шуба, ношеная, правда, но ещё вполне приличная.
— Может, Семён задумал обвести тебя вокруг пальца, а? — робко сказала Римма, успокаивающе поглаживая Нину Андреевну по руке. — Зачем он непременно хочет узаконить ваши отношения? Станешь его супругой — значит, имущество будет общим…
— Что за чушь ты несёшь! — рассердилась Нина Андреевна. — Нет сейчас таких законов! Тебе, как интеллигентной женщине, это надо бы знать…
— Сама подумай: если у него большие долги, значит, он должен с ними как-то расквитаться. Нет, неспроста он с тобой расписаться задумал…
— Чтобы по наследству получить всё моё имущество, — продолжила её мысль Нина Андреевна. — Так я, милая подруженька, отправляться на тот свет не собираюсь. И расписываться пока погожу…. Думай, что говоришь!
— А я думаю… За тебя переживаю.
— Ты не за меня переживаешь! — прикрикнула на неё Нина Андреевна. Боишься, что Семён не разрешит отдавать тебе ненужные вещи…
— Я не корыстная, — Римма блеснула бирюзовыми глазами и поджала тонкие губки. — Как ты смеешь меня унижать?
— Ой, какие мы, профессора, гордые! — Нина Андреевна язвительно покачала головой. — А кто, интересно, в прошлый раз ополовинил мою пачку «Парламента» и даже спасибо не сказал?
— Всё, я ухожу, — вскочила Римма. — И ноги моей тут больше не будет!
— Скатертью дорога!
Нахлобучив лиловый беретик и подоткнув подмышку сумку, Римма сама справилась с многочисленными дверными запорами, но прежде чем выйти, обернулась и гневно выпалила:
— Нимфоманка престарелая!
— Монашка недотраханная! — не осталась в долгу Нина Андреевна.
Очень она обиделась за эту «нимфоманку престарелую». Вот идиотка Римка! «Французы говорят: „Стареют, когда хотят“, — успокоила саму себя Нина Андреевна. — А за эту нимфоманку ты мне ещё ответишь!»
Ссорились они часто. Обычно несколько дней обе и слышать друг о друге не хотели, но проходило какое-то время и подруги начинали тосковать. Первой на перемирие всегда пускалась более покладистая Римма, а Нина Андреевна, не желая сдаваться сразу, для острастки мрачно дулась, буркала, тянула паузу, но, в конце концов, милостиво разрешала подруге заглянуть на огонёк. Так что их очередная ссора была ничем не примечательной.
Нина Андреевна, захлопнув за подругой дверь, пошла в комнату и взялась за вязание, которым обычно успокаивала расшалившиеся нервы. Спицы, однако, не слушались её рук, и Нина Андреевна, вздохнув, решила поставить корзинку на нижнюю полку журнального столика. Ощетинившись спицами и крючками, она никак туда не лезла, но Нина Андреевна поднатужилась и втолкала-таки ее на место. С полки упал на пол серый альбом с позеленевшей от старости витиеватой, с росчерком, надписью «Фото».
Эта надпись когда-то ярко блистала золотом, а под ней красовалась голубая роза. Не настоящая, а искусственная: её Нина Андреевна сделала сама из шелковой ленты. Теперь эта роза напоминала нелепую скомканную тряпицу.
Нина Андреевна провела указательным пальцем по обложке альбома, и оказалось, что она не серая, а густо-зелёная, как листья лопуха. Но идти на кухню за тряпкой, чтобы смахнуть многолетнюю пыль, ей было лень, и она поступила просто: расстелила оказавшуюся под рукой газету и положила на неё альбом. Не смотря на все её предосторожности, над альбомом воссиял легкий золотистый нимб: пыль весело заплясала в лучах заходящего солнца, и Нина Андреевна громко, от души чихнула.
В альбоме были собраны детские снимки Нины Андреевны, переложенные фантиками от конфет — «Счастливое детство», «А ну-ка отними!», «Мишка на полюсе», «Плодово-ягодный букет», «Пилот»…
Она повертела пестрое «Счастливое детство», усыпанное кубиками, пирамидками и смеющимися солнышками. Эти конфеты почему-то всегда попадались ей только в новогодних подарках. Причём, на тонком слое шоколада обычно проступало что-то вроде седины, а твёрдое нутро конфеты с трудом поддавалось зубам, и девочка Нина бросала «Счастливое детство» в горячий чай — вместо сахара. Напиток получался приторным, и от него несло чем-то кислым, затхлым.
Вот она, зайка-Нина, стоит под ёлочкой с бумажным кульком в руке и восхищенно взирает на портрет Иосифа Виссарионовича. Только что вместе со всеми она скандировала: «За детство счастливое наше спасибо, товарищ Сталин!» А потом отец велел ей не моргать и прежде чем щёлкнуть затвором своего трофейного фотоаппарата долго крутил диафрагму объектива, что-то высчитывал, ругал освещение и, делая страшные глаза, махал руками: «Не шевелись! Стой, где стоишь! Не моргай!»
Странно, но снимки от времени не пожелтели, а как-то поблекли, утратили чёткость, размылись, и некоторые детали, особенно мелкие, либо совсем исчезли, либо угадывались с трудом. Наверное, у отца был плохой закрепитель. Кислый фиксаж он готовил сам, жалуясь на качество химических реактивов и их вечный дефицит.
А вот ещё снимок: Нина на берегу реки — тощая, в широких трусах, напоминающих «семейные». Господи, страх божий… Надо же, как детей одевали!
Ту речку с ласковым именем Кия Нина Андреевна помнила хорошо. Она была неглубокая: курица вброд перейдёт, на берегах — кудрявые ивы, высокие тополя, заросли рогоза и камыша. Ребятня весело галдела и плескалась, отчего сонная и теплая речка сердилась, всплескиваясь серебристыми волнами. Они набегали на песок и впитывались в него. А посередине Кия всегда оставалась ровная и спокойная, лишь изредка выпрыгивали шаловливые рыбки или, касаясь грудкой воды, пролетал зимородок. Нине очень хотелось сплавать туда, на середину реки. Но, во-первых, пловчиха она была никакая: по-собачьи подгребая руками, могла продержаться от силы пару минут, а во-вторых, местные ребята её напугали: там, мол, полным-полно раков, во-о-от таких, огромных, так и хватают клешнями за пятки! А у берега в чистой воде всё было хорошо видно: и разноцветные камушки, и стайки мальков, и какие-то лохматые водоросли, и, конечно, раки-забияки. Мальчишки научили Нину запросто их ловить: выследив рака, надо было осторожно опустить в воду ладонь и двумя пальцами ухватить его за спинку. Рак начинал бить хвостом, угрожать клешнями, но вырваться из руки уже не мог.
Другая карточка была чуть получше: она и Римма, обе черноликие, белозубые, в майках и шароварах. Тогда все — и девчонки, и мальчишки ходили в шароварах и тюбетейках. Мода была такая.
— А это кто? — саму себя спросила Нина Андреевна. — Антон? Ну да, конечно! Он ходил за нами с Риммой как привязанный. А мальчишки дразнили его: «Бабник, бабник!»
Вот они, две подружки, стоят лицом к лицу, подавая друг другу руки, будто здороваются. А из-за спины Нины выглядывает конопатый Антон и, смеясь, выставляет над её головой два пальца — делает «рожки». О, как тогда его ругал отец: «Выскочил из кустов как чертёнок из табакерки! Такой снимок испортил, паршивец…»
Антон, видно, ревновал Римму к Нине. В школе он вечно гонялся за ней, дергал за косички и ставил подножки, а однажды хлопнул по спине увесистой «Математикой». И тогда Римма громко, так, чтобы все слышали, спросила его: «Антон, ты что, влюбился в меня?» — «Ой, дура!» — испуганно отпрянул Антон. «А чего тогда лезешь? — сказала Римма. — Врешь! Влюбился!» — «Ещё чего, ответил потрясённый Антон, — нужна ты мне, как собаке пятая нога!»
Мальчишки всегда стесняются выказывать свою влюблённость, а в те давние годы пацаны вообще считали западло дружить с «бабами». Но Антон не мог пересилить это жуткое табу: его так и тянуло к Нине. А после объяснения с Римкой он стал — вот смех-то! — дергать за косички Нину. Верная подруга, конечно, поддела его: «Что, теперь в Нинку втюрился?» Антон моментально покрылся красными пятнами, потом побледнел, ничего не ответил и, дёрнув Нину за косу ещё раз, кинулся прочь. «Эй ты, бандит! Отдай бант!» — закричала ему вслед преданная Римка.
Оказывается, он умудрился сдёрнуть бант, который был сделан из широкой шёлковой ленты и закреплён на немецкой заколке. Теперешние пластмассовые бантики и цветочки, которыми девчонки украшают свои «хвостики», чем-то напоминают то давнее мамино изобретение.
Нина пришла домой заплаканная. Мать, недолго думая, схватила её за руку и потащила в дом Антона. Он был дома один и, кажется, не на шутку перетрусил. Но мама кричать на него не стала. Очень спокойно, с достоинством она произнесла:
— Антон, я считала тебя мальчиком из порядочной семьи, а ты ведёшь себя как маргинал.
Нина независимо стояла с распущенными волосами — как русалка, и делала вид, что в упор не замечает этого противного Антона. И ещё очень гордилась своей интеллигентной мамой, которая никогда в жизни не оскверняла свои уста обычными ругательствами. Если она сердилась, то выкрикивала какие-то странные, непонятные слова: маргинал, сатрап, бастард, фуфель, олигофрен и что-то ещё, совсем уж не запоминаемое.
— Верни, пожалуйста, бант, — сказала мама. — И обещай, что больше делать так не будешь.