Николай Rostov – Симеон Сенатский и его История Александрова царствования, или Я не из его числа. Роман второй в четырёх книгах. Все книги в одном томе (страница 16)

– Васька, трогай! – крикнул я своему другу. Он у меня сегодня был за кучера. Василий, естественно, посмотрел на Катеньку – сахарную московскую барышню. Облизнулся – и спросил:

– Куда, барин?

– А куда Катерина Гавриловна прикажет, туда и поедем!

– В Москву, – приказала Катенька – и засмеялась. И под ее звонкий фарфоровый колокольчик мы понеслись в Москву.

Нет, это не сон за номером восемь, а окончание моего романа первого «Фельдъегеря генералиссимуса».

Плац после смерти старого князя Прасковья Ивановна – жена князя Андрея – велела ромашками засеять. Посреди этого громадного ромашкового поля графа и нашли.

– Что с вами случилось, граф? – спросили его, когда он очнулся.

– Разбойники! – закричал он в ответ. – Разбойники! – Соскочил с кровати и попытался бежать. Его насилу опять в кровать уложили.

– Разбойники! – опять выкрикнул он.

– Да какие же мы разбойники? – наконец поняли они, что граф принял их за разбойников. – В наших краях отродясь разбойников не было.

– Не было? А кто в пятом годе двадцать пять фельдъегерей зарезал? – закричал на них граф.

– У него горячка, – ласково посмотрела Прасковья Ивановна на графа и спросила с тревогой Христофора Карловича: – Когда же доктор придет? Вы послали за ним?

– Павел Петрович пошел, – ответил спокойно Христофор Карлович. – С минуту на минуту будут.

– Павел Петрович? – в еще большее волнение пришел граф. – Какой Павел Петрович?

– Наш управляющий, – ответила ему Прасковья Ивановна. – Павел Петрович Чичиков. Вы его должны помнить.

– Помнить, помнить, – быстро заговорил граф Большов, – я должен его помнить. Да, конечно, – сказал уверенно, – я вспомнил. Я вспомнил все! – добавил твердо, хотя вряд ли он вспомнил все. Это просто невозможно. Уж Павел Петрович, думаю, постарался, чтобы память у него отбило крепко-накрепко, капитально.

Разумеется, и полет его из кареты в ров тому поспособствовал. Но Павел Петрович Чичиков, он же князь R, не доверял случаю – все делал сам! К тому же, замечу, он эти случаи, как правило, сам же и создавал.

Прерву на мгновение свое повествование и поясню для не читавших мой роман первый «Фельдъегеря генералиссимуса», что князь R был в тысяча восемьсот втором году внедрен, выражаясь языком нынешних ведомств, в дом старого князя Ростова. Для чего внедрен, говорить не буду. А кем внедрен, сейчас вы узнаете, прочитав главу из романа первого «Фельдъегеря генералиссимуса», которую написал сам Павел Петрович, точнее – он диктовал, а я записывал его воспоминания, полет его свободной мысли: у него, то бишь у его привидения, была прескверная привычка, я потом у него ее перенял, в комментарии пускаться. Причем он в свои комментарии без предупреждения пускался, а потом выговаривал мне строго, если я его, так сказать, растекание мысли по древу романа в роман вставлял.

– Так предупреждать надо, – огрызнулся я ему как-то раз, – где у вас текст романа, а где ваша отсебятина!

– Отсебятина? – возмутился он. – Это вы в моем романе отсебятина. Впрочем, записывайте за мной все. Я потом сам отберу зерна от плевел.

Отобрать, к моему счастью, ему не пришлось – все его комментарии в том романе остались. В этой главе они у меня мелким шрифтом набраны, хотя надо бы наоборот – тест мелким, а его комментарии – крупным. Столь они значительны и, я бы сказал, поучительны.

И скажу сразу. Я проверил по историческим источникам – и могу заверить вас, что все, что он мне надиктовал, правда… за редким исключением. Есть там некоторые неточности, но, сами понимаете, столько лет прошло: что-то он мог забыть, что-то перепутать, что-то просто упустить. Не без того, что-то мог и утаить. Ведь некоторые вещи до сих пор под грифом «совершенной секретности».

С того света на этот ехать – не котомки шить!

В тот день четверг был!

По заведенному старым князем обычаю за обеденным столом восковые персоны присутствовали.

– Кто именно, кого князь Николай Андреевич приказал выкатить, я уже не помню, – сказал Чичиков. – Да это и несущественно. Конечно, можно нафантазировать, чтобы, как принято у вас, у писателей, некий тайный смысл обеду этому придать. Через них, восковых кукол, идею некую высказать. Но не напрямую, не в лоб т. е., а окольно, тонко, аллегорически. Так ведь не было смысла никакого… в этих восковых персонах! Каприз один княжеский, самодурство одно – как и с этим стулом иудиным. Ишь, Христос нашелся. Христос на тайной вечерне своим ученикам о предательстве поведал. А у нас обыкновенный обед средь бела дня! Кстати, на иудин стул он своего сына, князя Андрея, посадил. Я это к тому, что не я один на этом стуле сиживал. Почти все. И Христофор Карлович этого стула удостаивался!

– А его зачем вы упомянули?

– Просто к слову пришлось.

Из живых, так сказать, персонажей присутствовали: я – покорный ваш слуга – Павел Петрович Чичиков, Бенкендорф Христофор Карлович, полковник Синяков и, разумеется, старый князь и его сын – князь Андрей.

И княгиня Вера своим присутствием обед этот удостоила.

– Честно скажу, сам я ее на этом обеде не видел, – заметил Чичиков. – Видели другие. Я не возражаю. Видели – так видели. Может, и была она на том обеде. Сына пришла защищать.

– Павел Петрович! – обернулся ко мне старый князь. Я подле него, по правую его руку, сидел. Своего секретаря он между двух братьев Орловых посадил. Они бумагу государыне-матушке Екатерине Второй сочиняли.

– Помните, по какому случаю они эту бумагу сочиняли? – спросил меня надменно Чичиков – и тут же за меня ответил: – Государя императора, мужа ее, задушили – вот и оправдывались. В помощники Христофора Карловича старый князь им и определил – слог их пьяный править. Убедительно у Бенкендорфа это получалось. Любую мерзость так мог отредактировать, обелить, что хоть в святые записывай!

– А вы говорите, что без аллегорий восковых, без тонких намеков вы этот обед описывать будете, – насмешливо сказал я ему.

– А какой же тут тонкий намек? Я ему, что называется, в лоб, ироду. Сказочнику этому остзейскому! Вам же его сказки и аукнулись. Прибалтика чья нынче? Наша ли? То-то и оно. А смеетесь: «Аллегории восковые»! Он без аллегорий нам под дых бил. Мы еще к нему вернемся.

– Павел Петрович! – недовольно сказал еще раз старый князь. – Ты на кого засмотрелся?

– Что вы, ваша светлость, – ответил я почтительно, – как можно? Задумался просто на мгновение. Я вас внимательно, ваша светлость, слушаю. Я даже больше скажу! Я вас внимаю, ваша светлость. – В общем, подпустил подобострастия. Благородно, правда. Исключительно из уважения к его преклонному возрасту, а не из-за его княжеского титула и богатства. Титулом и я мог бы похвастать. А вот богатством пока нет.

– А сын мой, Павел Петрович, не слушает меня, не внимает! – с неподдельной горечью обратился ко мне князь Николай Андреевич. – Ишь, что выдумал! В гусары просит его определить. Вообрази, он – гусар!

Я тут же вообразил – и смешок в своей груди задержал. Но все же не выдержал – и расхохотался. Уж очень смешон в моем воображении князь Андрей был. Мужик мужиком – а в гусарских шнурках и в прочих гусарских прелестях – и на гнедом скакуне!

– Вот, видишь, – обратился к своему сыну старый князь, – люди смеются!

– Да, конечно, – подтвердил я его слова, – смешно. Он своим… телом коня своего к земле придавит! В тяжелую кавалерию… куда ни шло, – добавил я добродушно и присовокупил с воодушевлением: – В кавалергарды!

– Так он не хочет, – выкрикнул старый князь, – в кавалергарды! По этому случаю я бы полк еще один, кавалерийский, завел. А он втемяшил в свою голову: в гусары хочу. Посоветуй, Павел Петрович, что мне с ним делать?

– Что ж вам посоветовать, – хитро улыбнулся я старому князю, – я и не знаю даже! – Я отлично понимал, что князь Николай Андреевич приглашает меня сыграть с ним и с его сыном в какую-то игру. Но вот в какую? В веселые игры старый князь играть не любил. Предпочитал в насмешливые. Слава богу, в очередную его игру нам не пришлось сыграть. В столовой зале появился дежурный офицер, подошел к старому князю, что-то прошептал ему на ухо и отдал листок, сложенный вдвое.

Князь листок тот развернул, прочел сначала про себя, а потом – вслух.

Ваша светлость!

С того света на этот ехать – не котомки шить!

Соблаговолите меня принять. Я вас научу этому.

Генерал Воров

Как он это прочел, так у меня в груди сердце похолодело, но виду я не подал.

– Узнаешь руку? – протянул мне листок старый князь.

– Нет, – ответил я ему.

– А я узнаю! – закричал он. – Где, говоришь, этот генерал, – обернулся к дежурному офицеру, – возле шлагбаума? Пропустить – и к нам сюда в столовую залу привести.

Офицер вышел из столовой залы исполнять распоряжение князя, а я, нет, не сразу – сразу говорить я не осмелился.

– Ваша светлость, – сказал я тихо, – а стоило ли этого генерала к нам сюда пускать? По записке его видно, что с большими амбициями генерал. Вот и ехал бы он своей дорогой. Как бы чего у вас с ним не вышло! Не спустите же вы ему, ваша светлость, эту его записку дерзновенную! Не лучше ли… прогнать его сразу. Еще не поздно. Заворотить его от нашего шлагбаума – и вся недолга.

– А что ты так об этом генерале печешься, Павел Петрович? Знакомый он твой, что ли?

Я лишь пожал плечами. Врать старому князю не захотел, а говорить правду не имел права. Правда не простая была, а государственная, а они, такие правды, под грифом «совершенной секретности» находятся. Вот почему ничего не стал я ему говорить.