Николай Rostov – Симеон Сенатский и его История Александрова царствования, или Я не из его числа. Роман второй в четырёх книгах. Все книги в одном томе (страница 15)
Я проснулся посреди ночи.
На улице шел дождь. Он и разбудил меня, хлестанув при очередном порыве ветра по крыше мансарды, словно дерево хлестануло своими ветками и листвой. И под его то стихающий, то нарастающий шелест я стал мучительно вспоминать свой сон восьмой, но, как ни старался, он все дальше и дальше уходил, убегал от меня.
– Ну что, – вдруг спросил меня кто-то, – вспомнил наш сон? – От неожиданности я вздрогнул и тут же вспомнил, нет, не свой сон, а этот голос спросившего меня человека. И самого его я узнал, сидящего напротив меня на кровати.
Еще бы мне не узнать! Ведь это был я, словно отраженный в зеркале.
– Да нет, не в зеркале, – тут же поправил он меня, т. е. я сам себя поправил. – Хотя, конечно, в сумасшедшем зазеркалье оказался я… или… ты, – добавил неуверенно он (я? – черт его знает!). – До Яхромы не двадцать верст, как Васька говорит, а… за стенкой. – И он постучал по скошенной стене мансарды: – Ау, психи, как вы там?
– Не ори, – сказал я своему отражению, – Ваську с Катей разбудишь!
– Ишь, чего возомнил – я твое отражение. Это ты мое отражение. И сон наш не помнишь – и все прочее. Так что слушай и запоминай!
– Что я не помню? Что за «прочее» я не помню? Говори!
– Скажу, но потом. Сон сперва расскажу, а то забуду. Память, сам знаешь, какая у нас – дырявая. Включи лучше компьютер и записывай.
– А сам что… не можешь?
– Не могу. Я по твою сторону зеркала нахожусь. Когда ты на моей стороне окажешься, я буду записывать, а ты диктовать.
– Мудрено говоришь, – засмеялся я. – Может, и про аксиому выбора мне расскажешь?
– Васька сам олух. Ему только сантехником у князя Ростова работать. Князь без этой аксиомы обошелся.
И я, тут вы не сомневайтесь, закричал что есть мочи:
– Включай компьютер и записывай! – И, разумеется, от своего крика проснулся. – Надо же такому присниться, – сказал я вслух.
– А ты все-таки включи и записывай, – услышал я собственный шепот.
Я включил компьютер – и стал записывать свой «шепот» под стихающий шелест ночного дождя.
Сон девятый
– Ну что, – сказал мне Павел Петрович, когда мы все поднялись по винтовой лестнице из комнаты воздушного шара на круглую площадку, что была на крыше, – давайте прощаться! – И он крепко обнял меня и троекратно расцеловал. – Вы мне доставили неизъяснимое удовольствие. И не расстраивайтесь. Вы все в нашей истории поняли, кроме одного. Почему я над вами хохотал! – И, нет, он не захохотал, а крепко пожал мою руку. – Прощайте, не поминайте лихом.
На круглой площадке гулял ветер. Воздушный шар, на котором они собирались улететь, упруго звенел над нашими головами. И небо было ясное, бездонное.
– Пора! – сказала княгиня Вера. – Прощайте.
– Можно я вас поцелую? – спросил я ее.
– Конечно, можно, – расхохоталась Прасковья Ивановна. – Но только всех – и Мари! – И обернулась к Марии Балконской: – Он, конечно, проказник – и такие глупости невообразимые про нас с тобой написал, но мы простим ему это!
– Я вымараю! – поспешно выкрикнул я. – Обязательно.
– А вот этого делать не надо, – подошла ко мне Мария и поцеловала в губы. – Прощайте!
– Почему? – растерялся я то ли от ее поцелуя, то ли от того, что она сказала.
– Обещайте, что не вымараете!
– Обещаю! Но почему?
– Экий вы глупый, – сказала мне Прасковья Ивановна – и поцеловала меня в лоб как маленького.
– Прощайте-прощайте! – пожал я руку Христофору Карловичу и князю Андрею. – И все-таки, – подошел я к княгине Вере, к моему доброму ангелу-хранителю, – я так и не узнал, как… – И я не смог продолжить, ком застрял у меня в горле, слезы навернулись на глаза.
– О князе Николае Андреевиче вы хотели спросить? – сказал за нее Павел Петрович, потому что и княгиня Вера тоже не могла говорить. – Так вы же сами знаете! Или я вам до того места роман ваш второй не дал досмотреть? Ничего, досмотрите. Я вам обещаю! – И они по лесенке стали подниматься в корзину воздушного шара.
– А целоваться не будем, – сказала княгиня Вера и решительно заявила: – Еще будет у нас повод свидеться!
– Рубите канат! – крикнул мне Павел Петрович.
Я перерубил – и воздушный шар медленно стал подниматься в небо.
Долго я смотрел, как удаляется он от меня. Наконец он превратился в черную точку – и слился с небом.
– Боже! – испугался вдруг я. – Как же теперь из дворца выберусь? – И даже от страха зажмурил глаза.
Когда я их открыл – еще больше испугался. Никакого дворца уже не было. Я стоял посредине ромашкового поля – и прямо ко мне бежала девушка в белом платье.
– Кати… Катерина Гавриловна! – сказал я ей, когда она чуть ли не налетела на меня. – Они улетели. Вы опоздали.
– Да, – посмотрела она на меня растерянно, – улетели? Почему без меня?
– Не знаю!
– А откуда вы меня знаете? – вдруг удивилась Катишь.
Да, это была она. Почему я ее узнал, я ей не ответил. По полю за ней широким своим шагом летела Лизи, выбрасывая перед собой зонтик – и сабельно и беспощадно им на своем пути срубая ромашкам головы!
– Бежим, – взял я Катерину Гавриловну за руку, – мы еще успеем их догнать. Видите мой экипаж?
– Вижу, – ответила она, и мы с ней побежали к коляске, стоявшей на краю ромашкового поля. Лизи устремилась за нами!
Мы успели добежать раньше нее. Я помог Катерине Гавриловне сесть в коляску, потом сам в нее вскочил.
– Позвольте! – стала взбираться в коляску и Лизи.
– Нет, не позволю, – уперся я ногой в эту, да простит меня читатель, английскую мужскую грудь – и вытолкнул его из коляски – опрокинул на землю!
Что это была действительно английская мужская грудь, не сомневайтесь. Уж этого мне не знать! И чтобы и у вас на этот счет никаких сомнений не было, скажу. Лизи – эту тощую английскую селедку, эту гувернантку… я полностью, как говорится, от ее плешивой головы, облитой дегтем, до его ног, что сейчас он задрал неприлично к небу, – выдумал. Изменил своему принципу (никаких литературных персонажей – только подлинные) – и вот он лежал, поверженный на землю нашу, – лежала в пыли эта аглицкая бестия! И забудем его, будто его и не было.