Николай Rostov – Фельдъегеря генералиссимуса (страница 59)
— Постой, ирод! — закричал старый князь. — Меня в их смерти хочешь укорить? Не выйдет. Говори, что от меня ты хочешь? Что я должен сделать?
— Фельдъегеря в декабре месяце с письмом нашего императора к императору Франции надо перехватить, — сухо сказал Александр Васильевич. — И вместо него моего фельдъегеря с моим письмом к Наполеону отослать!
— Всего-то, разбойничья твоя душа! — захохотал старый князь. — На дороге большой с кистенем побаловаться. И как я этого фельдъегеря от других отличу?
— Всех фельдъегерей придется перехватывать!
— А их тебе не жалко? С ними как прикажешь поступить? Придушить или зарезать?
— Вязать их будете, а через два месяца отпустите.
— А если не получится, Сашка, вязать их? На чьей совести они будут?
— На моей, князь!
— И на моей тоже!
— А что?! — склонился над моей головой Павел Петрович, — Верно, все в точности написали. Только почему документ мой не присовокупили? Хотя, думаю, ваш эпиграф, как говорится, не в бровь, а в глаз! Александр Сергеевич ведь тоже к нашим фельдъегерям свою руку гения приложил.
— Фу, черт! Как вы меня напугали, — отпрянул я от него. — При чем здесь Пушкин? Я просто, без задней мысли, его процитировал.
— А вот он, когда сказку свою о царе Салтане писал, нашу сказку в уме держал.
— Утомил ты меня, Павел Петрович, своим Пушкиным! — выкрикнул я в озлоблении. — Рассказывайте о нем сейчас же, а то брошу все — и уеду. Пусть он сам роман этот дописывает.
— Не кипятитесь — сейчас расскажу, но прежде главу эту до конца допишите.
— Я ее уже дописал!
— Нет, не дописали. Она без моего документа, что вам давеча с небес ангельских спустил, неполной будет, недостоверной.
— Так он же на английском — ваш документ! — воскликнул я.
— Ах, вот в чем вся загвоздка! — ехидно засмеялся Павел Петрович. — Английским языком не владеете. Так я вам его переведу с английского на наш… на русский язык. — И он стал его переводить, что называется, с листа, поэтому за достоверность перевода не ручаюсь, а подлинник, т. е. его копию, предоставить не могу. Она тотчас в воздухе растаяла, как он свой перевод сделал.
— Тонко подметил… шельмец… остзейский! — воскликнул Павел Петрович. — У нас, на Руси, любили уток пострелять — и не как-нибудь, а влет, чтоб шмяк об землю! Ну а я каков? — не без гордости добавил Чичиков. — Я еще тоньше перевел их английскую игру слов в нашу шутку. И не только… Впрочем, это лишнее. Продолжим.
— Тот самый Т. К.? — воскликнул я. — Дайте посмотреть.
— Да, тот самый. Смотрите, — равнодушно ответил Чичиков. — Эти, надеюсь, буквы английские вы на русские буквы переведете.
Да, там именно стояли эти две английские буквы: T и K! Я успел их разглядеть. А белый лист таял, растворялся прямо в моих руках. А Павел Петрович был донельзя серьезен и, я бы сказал, даже сумрачен.
— Вот теперь главу мы эту закончили — сказал он мне. — И отправляемся в гости к графу Ипполиту… Куда вы? — остановил он меня в дверях.
— Так вы же сказали, едем в гости к графу Ипполиту Балконскому.
— Я образно выразился, а вы меня буквально поняли. Граф давно умер, а имение его сожгли еще в 1905 году. Да, кстати, забыл! Этот Т. К. еще копию карты Суворова к сему документу приложил.
— Она у вас?
— Нет, она у англичан. А сама карта Суворова до сих пор под грифом «совершенной секретности» пребывает. Так что, — развел он руками, — ничем не могу вам помочь!
- А если по памяти вы мне ее нарисуете?
— Не могу! Не видел я этой карты. Да если бы видел, я — человек не военный, — что в ней мог увидеть, что запомнить? Были бы другие карты (вы понимаете меня — какие?), я бы вам их в мельчайших подробностях описал! — И он вздохнул так сладко, так по-детски, что в голову ко мне пришла шальная мысль: «А спрошу-ка врасплох — вдруг проговорится!» — и я спросил:
— Так это вы Маркова в карты обыграли?
— А кто же еще! — ответил он возмущенно. — Ой, — всплеснул он руками, — проговорился! — И дико захохотал.
Глава седьмая
Русские такое значение придают слову, что даже лечат им — и, что удивительно, порой вылечивают!
Вот образчик этого. Сие это русское «лечение» происходило в бане.
— А больше всего бойся курносого, Александр Васильевич! От него у тебя хворь через пять лет случится.
— Царя-батюшку, что ли, Матрена?
— Нет, не его. При порохе он, курносый, при артиллерии. Запомни, при артиллерии. Одно от них спасение — драгун.
— Драгун? Что за драгун?
— Не знаю, батюшка, что за слово «драгун». Но он, «драгун», твое спасение!
Ты меня — государя, — когда я в гневе на тебя, полюби. Докажи, что ты русский человек!
Ложь никогда не бывает тайной. На то она и ложь, чтобы все ее знали, для того она и выдумывается!
— Вот сколько я вам эпиграфов надиктовал! — засмеялся Павел Петрович. — И все вроде бы в разные стороны глядят. А ведь нет! Они глядят на все четыре стороны, как наблюдатели князя Ростова с воздушного шара глядели, чтобы охватить весь окоем нашей жизни.
— Так у вас эпиграфов всего три! Где четвертый? Или он — наш этот разговор?
— Нет! Сейчас и четвертый будет!
— Куда же ты, Русь, птицей-тройкой несешься? Дай ответ!
— На Царьград!
— Иди ты! — засмеялся я, когда Павел Петрович продиктовал мне этот эпиграф. — Разве так он написал в своих «Мертвых душах»?
— Так то в «Мертвых душах», в первом томе! — резонно возразил он мне. — У него и второй том был. Вот в нем он дал ответ, куда наша Русь понеслась. Сжег он этот том, правда. Из-за этого ответа сжег!
«Гусар» — слово легкое, воздушное. «Драгун» же — слово тяжелое, даже угрюмое, но в то же время — основательное. Такие же, подстать словам этим, гусары и драгуны наши! Первые — будто одним воздухом любви питаются, а пьют исключительно шампанское одно, чтобы в себе эту легкость и воздушность еще больше взвить — и лететь перышком от одного дуновения, куда глаза глядят. А глаза их глядят обычно на барышень!
Драгуны тоже, конечно, на барышень смотрят, но сломя голову не летят, а основательно подходят, так сказать, с мушкетным прицелом: есть ли приданое — и хорошее ли оно? И насчет выпивки у них другое понятие. Шампанское почем зря не хлещут. Водку предпочитают — она основательней и весомей им кажется. К тому же после водки похмелье хотя и тяжкое, но можно рассолом огуречным поправить; а после шампанского — только шампанским лечится. Накладно, однако!
Таким, в полном смысле этого слова, драгуном был Марков. Угрюмый, тяжелый в походке и в словах.
Выпить, разумеется, любил. Но знал в этом толк. Мог выпить, не хмелея, ведро целое, а при случае — и больше.
Что, спросить, за случай?
Обыкновенный случай — деньги в кармане.
В долг он никогда не пил. Считал, что лучше не похмелиться, чем в долг денег взять. Ведь долг возвращать — хуже этого самого похмелья! Да и эти самые «случаи» ему сами в руки шли. В карты играл — и почти всегда удачно. Нет, шулером он не слыл, хотя мог передернуть карту или карточного мошенника за руку схватить. У него на них, мошенников, глаз наметанный был!
— Один момент, — остановил я словоизлияния Павла Петровича. — Вы же собирались о Пушкине эту главу написать!
— А не надо было меня вчера на слове ловить. О драгуне… кто его в карты обыграл, спрашивать! Вы думаете, это вы меня поймали? Нет-с, это я вас поймал! В карты его обыграть, знаете, кто меня надоумил? Нет? Так я вам скажу.
— Не надо мне говорить. Я без вас знаю. Христофор Карлович приказал вам обыграть Маркова в карты! Нет разве?