Николай Rostov – Фельдъегеря́ генералиссимуса. Роман первый в четырёх книгах. Книга третья и четвёртая (страница 3)

– Нет, граф Ипполит к этим делам непричастен, а вот с его сестрицей нужно разобраться. И сегодня или завтра мы к ним поедем, Андре, Прасковью Ивановну из их рук вызволять! Они и ее хотят погубить.

– А ее-то за что? Чем она им помешала?

– Ничем! Но, погубив ее, они вас, Андре, и вашего батюшку хотят погубить!

– Так едем сейчас же, Жаннет!

– Нет, Андре, вы не поедете. Я поеду одна. А вам необходимо помириться с Бутурлиным. Он тоже пал жертвой их дьявольских козней. Вчера на обеде управляющий гипнотизмом своим ему такое внушил, что!.. Да вы сами знаете. Ведь в ту ночь перед дуэлью Бутурлина с полковником управляющий и вам что-то такое внушил, что вы вообразили, что полковника убили вы! Не так ли, Андре? – Жаннет вошла в такое волнение, что кричала так, что ее могли слышать даже на улице.

– Да, это так! – с жаром выкрикнул юный князь. – Я и сейчас не верю, что полковник жив. Думаю, что это его привидение со мной на обеде вчера разговаривало.

– Ах, Андре, бедный мальчик! – театрально воскликнула Жаннет. – Уверяю вас, полковник Синяков Петр Владимирович жив! В ту ночь его не застрелили. Но и он подвергся чарам гипнотическим управляющего! – И зашептала князю Андрею на ухо: – На следующее утро я его нашла в чулане, где восковые фигуры хранятся. «Что вы тут делаете, полковник? – спросила я его. – Все думают, что вы убиты!» – «Да, я убит, – ответил мне полковник, – убит князем Андреем. А все это, – ощупал он себя, – моя восковая фигура, в которую переселилась моя душа!» Вот что внушил полковнику управляющий! – И опять перешла на крик: – И, между нами, Андре, он и сейчас, как и вы, вдруг ни с того ни с сего воображает, что это не он, а его восковая фигура!

– А кем вы себя воображаете? – раздался вдруг голос управляющего. – Да, я вас недооценил, Жаннет. Умри же! – И грянул выстрел!!!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Жаннет испуганно вскрикнула – и стала грациозно падать на пол. Князь Андрей подхватил ее.

– Вы ранены? – спросил он ее через секунду.

– Нет, Андре, – тихо ответила Жаннет и открыла глаза. – Простите, – освободилась она из его рук, – позволила себе упасть в обморок. – И улыбнулась: – Я… все-таки женщина – и ничего с этим не поделаешь. А управляющий где? Убежал?

– Убежал, – смущенно ответил князь Андрей. – Я тоже растерялся. Подумал, что вы убиты!

– Далеко не убежит, – заверила его Жаннет. – Сейчас нам его Бутурлин в лучшем виде доставит. – И она села в кресло.

И действительно, не прошло и пяти минут, как Бутурлин ввел в залу управляющего, держа его брезгливо за ухо, словно мальчишку какого нашкодившего!

– Зачем же ты с ним, Вася, так строго обошелся? – серьезно спросила Бутурлина Жаннет. – Отпусти его ухо! – добавила недовольно.

Левый глаз у управляющего был подбит, нижняя губа кровоточила.

– Вы так не смеете со мной поступать! – прошепелявил управляющий – и оправил порванный правый рукав своего фрака.

– Ты у меня еще поговори!.. – поднес к его лицу Бутурлин свой кулак. – Смею я с тобой так, с мерзавцем, поступать или нет.

Управляющий съежился весь и, отойдя на шаг от Бутурлина, сказал неожиданно гордо:

– Мадмуазель, образумьте своего кавалериста, если хотите от меня чего-нибудь добиться!

– И правда, Вася, – спокойно сказала Жаннет Бутурлину. – Павел Петрович готов нам все рассказать и так. Не надо его больше пугать.

У Бутурлина еще чесались руки, чтобы парочку раз приложить ему «канделябрами» по его шулерской физиономии, и он сказал Жаннет:

– Как хочешь, но ведь все равно он тебе соврет, а правду не скажет!

– Скажет-скажет, – быстро заговорила Жаннет. – Не так ли, Павел Петрович? Скажете нам всю правду – или опять свои игры с нами затеете? Так наперед вам скажу. Наигрались! И наигрались не вы с нами, а мы наигрались с вами. Нам все про вас известно! Поэтому ответьте мне честно на один-единственный мой вопрос – и вас я отпущу с миром. Где, у кого письмо государя нашего к императору Наполеону? Вы поняли, о каком письме государя я вас спрашиваю?

– Понял.

– Отвечайте тогда! Жду вашего ответа.

– Видите ли, мадмуазель Жаннет, – начал говорить управляющий и расправил плечи, – это письмо я отвез в Торжок и отдал там его какому-то мальчишке. И где оно сейчас, у кого, сами понимаете, я не знаю.

– Лжете, – засмеялась Жаннет. – Отлично знаете, Павел Петрович. Но по глазам вашим вижу, на этой своей лжи вы будете стоять твердо. Но вы ошибаетесь – вас это не спасет. – И она обратилась к князю Андрею: – У вас есть подходящая комната, Андре, Павла Петровича под замок посадить, чтобы он не убежал?

– Есть.

– Вот и отлично! Сопроводи его, Вася, в эту комнату. Пусть он в ней посидит. Завтра мы его людям Аракчеева передадим.

– Стойте! – воскликнул управляющий. – Я все скажу, но с условием, что вы меня отпустите.

– Отпущу. Говорите.

– Это письмо у Пульхерии Васильевны Коробковой!

– У Пульхерии Васильевны? – удивилась Жаннет. – Так ведь она, Павел Петрович, знаете, где?

– Знаю! – насмешливо ответил управляющий. – А вы, я вижу, не знаете. – И продолжил не без негодования: – Эта погорелица в доме капитана Миронова сейчас ото всех прячется. Вот вам истинный крест! – И Павел Петрович истово перекрестился – и бочком-бочком пошел к двери.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Старый князь сидел за столом и что-то писал, когда к нему в кабинет вошел Христофор Карлович.

– Ваша светлость! – сказал наш сказочник подчеркнуто сухо, но с дрожью в голосе. И сам он напряженно вытянулся до звонкой и предательской дрожи щек своих и губ, будто струна перетянутая. Того и гляди – оборвется – и вырвется крик из груди – последний, непоправимо горький, надсадный и прощальный! – Я пришел к вам, – продолжил говорить он, все сильней и сильней натягивая в себе эту надрывную струну. Струну обид и прочих несправедливостей, причиненных ему старым князем. Еще бы мгновение одно – и, несомненно, произошло бы непоправимое и скорбное: струна бы лопнула – струна его души бесхитростной и сердца честного его немецкого и сентиментального.

– Удивительно, с чего это он вдруг струну свою так натянул? – спросил я у хохочущего привидения.

– Не понимаете? – скабрезно удивилось привидение и пояснило надменно: – Христофор Карлович тот еще злодей. А у нас, у злодеев, как? Чем больше злодействуем, тем больше в себе эту струну и закручиваем, чтобы она оборвалась – да и хлестанула кого-нибудь еще! Не одним же нам из-за злодейств своих страдать?! Пусть и другие пострадают. Вот Христофор Карлович и натянул струну, чтобы по старому князю…

– Достоевщина какая! – не поверил я привидению. – До нее вам еще жить да жить почти что целый век, злодействовать и злодействовать.

– Что, – усмехнулось привидение, – достоевщины этой мы не заслужили? Нет, милостивый государь, заслужили! И мы души имеем. И мы страдать можем. И злодейства наши потому с таким надрывом творим, что не злодейства они вовсе!..

Он еще мне что-то хотел сказать, но я его оборвал решительно:

– Все, хватит! Вы в другой жанр мой роман хотите ввергнуть. Не выйдет. Психологизмов этих у меня не будет. Не интересны они никому, Павел Петрович, ваши психологизмы! Без ваших душевных вывертов я продолжу о ваших злодеяниях писать.

– Тогда и без меня пишите! – захохотало привидение. – Посмотрю, как это у вас получится! Адью, господин писатель. – И хохот его стихающим эхом покатился от меня в темноту.

– Ох уж ваша остзейская страстность! – скрипуче захохотал старый князь, не поднимая головы и продолжая писать. – Отставки вашей не приму! – сказал вдруг строго. – Не надейтесь. – И опять захохотал: – Так что потерпите меня. Недолго вам осталось. Умру скоро! – И заговорил серьезно: – В неведенье вас больше держать не буду. Вот прочтите. – И старый князь отложил в сторону перо, взял лежащий перед ним лист бумаги и протянул Христофору Карловичу. – Чернила не просохли, – предостерег он своего секретаря. – Аккуратней! – И Христофор Карлович осторожно взял из рук князя листок и стал читать.

По мере того как он читал, щеки его и губы порозовели; глаза, прежде пасмурно и льдисто блестевшие от слез, засияли солнечно, правда, сияние это было сиянием зимнего солнца. Одним словом, Христофор Карлович воскрес, и опять сердце его билось бесстрастно – как метроном, а я от этой метрономной бесстрастности в негодование пришел.

«А что это я так распалился – и в негодование пришел?» – одернул сам себя. Одернул потому, что, во-первых, вроде ни к чему мне себя распалять и в негодование приходить из-за этого сказочника, из-за восковых сказок его; а во-вторых, несправедливо, как княгиня Вера говорит, одного Христофора Карловича во всех смертных грехах обвинять. Не он же один нам эту сказку «сочинил». Все к ней руку свою приложили. Поэтому в следующей главе я сухо изложу факты из жизни Бенкендорфа нашего; а там сами решайте: кто виноват, а кто нет во всем этом прошлом, да и нашем нынешнем, «сказочном» непотребстве!

Да, я забыл совсем о той бумаге, что князь Христофору Карловичу дал прочитать. Вот она, любезный мой читатель! Читайте. Тогда, может быть, поймете, из-за чего я так распалился и в негодование пришел?

Горемычная душа моя, свет-Александр Васильевич!

Хочу перед смертью выговориться. Может статься, что не дадут нам с тобой на том свете поговорить. Разведут в разные стороны. Тебя в рай утащат – праведника, а меня, грешника, в ад отволокут! Хотя у меня грехов не много, да и твоей святости – кот наплакал.