Николай Романецкий – Полдень, XXI век 2007 № 12 (страница 34)

Ибо сами по себе предвзятости и подтасовки еще не заслуживают гордого имени фантомов, поскольку они не обязательно содержат в себе прямые выдумки (хотя на практике они их, как правило, все-таки содержат), — выдумки с неизбежностью возникают в другой сфере — не социальной, но экзистенциальной.

Человек, едва возвысившись над животным, то есть обретя дар не только выживать, но и обобщать свой опыт, с неизбежностью ощутил свою беспредельную беспомощность и мимолетность в бесконечно могущественном и бесконечно равнодушном, а то и злобном мире. Тогда-то и возникла необходимость примириться с ужасными, но неустранимыми обстоятельствами жизни даже самого благополучного человека — со старостью, смертью, утратами, незащищенностью… «Зачем жить, зачем напрягать силы, если мы все равно обречены на страдания и смерть?» — задал себе вопрос наш далекий предок, и ни самое острое зрение, ни самый чуткий слух, ни самое тонкое обоняние ничего ответить на этот вопрос не смогли. Ответ могла дать только фантазия. С тех пор-то она и сделалась чем-то вроде светлого небосвода, защищающего человека от ужаса космической тьмы.

Нет, мифологические картины мира тоже бывали устрашающими, и все-таки человек всегда оказывался их центральной фигурой, так сказать, пупом земли: да, его преследовал рок или всяческие чудовища, но все-таки он при этом оставался предметом их неусыпного внимания. Зато когда, целиком положившись на позитивистскую картину мира, доверяющую лишь органам чувств и изгоняющую фантазию откуда только можно, он понял, что никакому року и никаким чудовищам в этом мире до него нет ровно никакого дела, что он всего лишь один из бесчисленного количества физико-химических процессов… Это оказался едва ли не самый беспросветный ужас. По крайней мере, самые стремительные успехи науки сопровождались самым стремительным ростом числа самоубийств — скажем, во Франции девятнадцатого века их количество удваивалось каждые двадцать лет. И, видимо, не случайно именно Век разума, добивший остатки традиционных религий, оказался веком самых безумных социальных и национальных грез. А век развенчания этих грез — двадцатый — под занавес сделался веком наркомании и терроризма, которые, по моему глубокому убеждению, порождаются ущемлением не материальных и даже не социальных, но экзистенциальных, метафизических потребностей человека. И лечить эти язвы прагматичной либеральной рациональностью означало бы заливать огонь бензином, ибо они и возникли в качестве реакции, в качестве защиты от этой самой рациональности, открывающей человеку его ничтожность в беспредельном космосе.

Вот одно из важнейших следствий моей парадигмы: современный человек в политике ищет суррогатов религии; помимо всех рационально декларируемых целей он ищет в ней утешения — забвения невыносимого ужаса экзистенциальной ничтожности, ищет причастности чему-то такому, что не исчезало бы вместе с его неизбежным и очень скорым исчезновением. И, разумеется, это чувство можно обрести лишь в иллюзиях, ибо в реальности с нашим исчезновением и в самом деле исчезает все — ужас и отчаяние открывают нам правду. Поэтому все политические движения, основанные на культе преходящего, предлагающие человеку наконец-то повзрослеть и пожить «для себя», обречены на поражение, ибо, повторяю, именно жизнь для себя и внушает ему тот ужас, спасения от которого он ищет в наркотиках и тоталитарных грезах всех цветов радуги. Ибо национальный, социальный и религиозный экстремизм порождается именно индивидуалистической рациональностью — так организм (тотальность, целостность) отвечает высокой температурой на внедрение инфекции. Противопоставлять коммунизму, нацизму, исламизму индивидуалистический либерализм означает исцелять болезнь ее возбудителем, бороться с чахоткой при помощи палочки Коха.

Воодушевляющая греза может быть вытеснена только другой воодушевляющей грезой, а потому профилактика экстремизма всех сортов может заключаться лишь в формировании таких коллективных иллюзий, которые бы защищали от ужаса ничтожности не менее эффективно, чем прежние, но при этом были настолько уверены в себе, что не нуждались бы в агрессии во имя самозащиты. Такие самоуверенные, а потому и снисходительные фантомы не только не ведут к тоталитаризму, но, напротив, от него защищают. Ибо тоталитаризм есть превышение необходимой самообороны социальным целым против либерального раздробления «всего святого».

Но тогда возникает вопрос: как обрести или даже изобрести такие фантомы? Изобретать иллюзии и самим верить в них удается лишь душевнобольным. Нормальные же люди изобретать новые иллюзии, а после того еще и верить в них неспособны — психически здоровые люди могут лишь реинтерпретировать старые сказки, в некоей глубинной верности которых они еще убеждены, но сомневаются лишь в какой-то конкретно-исторической их форме: да, марксизм-сталинизм плохо, но сама идея равенства и братства хороша, да, мой народ натворил много бед, но это произошло из-за его чрезмерной тяги к справедливости, — и так далее, и так далее. Логика «наши пороки являются продолжением наших достоинств» всегда к нашим услугам. И кто рискнет откровенно объявить, что она применима лишь к нашим друзьям, но не имеет никакого отношения к нашим врагам? Что они не имеют права рассуждать точно так же?

Осознание этого принципа — в коллективной деятельности человек ищет решения не столько материальных, сколько экзистенциальных проблем, ищет могущества и бессмертия (ищет реального, но довольствуется иллюзорным) — так вот, осознание этого принципа автоматически обнаруживает глубинную ущербность либерально-индивидуалистического взгляда на государство как на некую тотальную службу быта. Понимание того, что человеку необходима не только благоустроенная квартира, но и целый мир (воображаемый), в котором он может существовать, не испытывая экзистенциального ужаса и отчаяния, — понимание этого влечет за собой и тот вывод, что наряду с такими коллективными наследственными ценностями, как территория, природа, материальные ресурсы, институционализированная культура, наука и проч., предметом попечения государства должны стать и коллективные фантомы, коллективные иллюзии. Их, повторяю, следует не изобретать — это никого не очарует, — но реинтерпретировать. И не навязывать какими-то специальными органами государственной пропаганды, — это приведет лишь к обратному результату, — но дать слово тем, кто этими иллюзиями уже обладает.

Носители этих грез, обладающие поэтическим видением настоящего, прошлого и будущего своей страны, и составляют национальную аристократию: идея индивидуализма, не дополненная идеей аристократизма, обречена на поражение. (Развернуть эту идею в практическую программу дело непростое, но главный принцип ясен — поддержка наиболее одаренных и наиболее романтичных.) В принципе экзистенциальный ужас способны ослаблять не только национальные, но и общечеловеческие грезы, однако они пока что представляют собою большей частью умозрительные конструкты, не способные захватить сколько-нибудь существенные массы рядовых людей. Вот когда общечеловеческий воздушный замок будет выстроен и утеплен поэтическими преданиями, позволяющими обычным людям выживать не только в повседневности, но и в вечности, — лишь тогда они согласятся оставить свои прежние жилища, пускай даже тесноватые и душноватые и все-таки обладающие в глазах их обитателей одним, но громадным достоинством: это все, что у них есть. Жить им больше негде.

Конечно, привязанность людей к своим клопиным углам не может не бесить ультралиберальную интеллигенцию, уже обретшую экзистенциальную защиту в своих сектантских сказках, а потому и рассуждающую по принципу «у меня квартира есть, значит, жилищное строительство пора прекратить». Однако все ее попытки разрушать сладкую ложь горькой правдой лишь приводят к укреплению этой самой лжи, равно как попытка поджога резко укрепляет привязанность жильцов к своему жилищу. А главное жилище человека — его иллюзии. И для большинства людей, лишенных возможности обрести утешение в каких-то корпоративных сказках, любовь к родине — почти единственная защита от совершенно обоснованного чувства мизерности перед лицом равнодушного мироздания, которое с такой силой переживали Тютчев, Толстой, Бунин, Левитан… Оттого-то даже самое микроскопическое, на посторонний взгляд, покушение на национальное достоинство вызывает у простых людей столь болезненную реакцию — это единственное, что связывает их с вечностью.

Здесь самое время подчеркнуть, что поэтический взгляд на свою страну, на свой народ вовсе не предполагает лжи, поэзия — это только неприятие ничтожности, высокий взгляд на добро и зло, на красоту и безобразие, а вовсе не отказ замечать уродство и жестокость. У нас уже много лет ведется борьба между «очернителями» и «отбеливателями» российской истории: одни предлагают сосредоточить внимание общества и особенно юного поколения на темных и унизительных эпизодах, другие — на светлых и воодушевляющих. Однако искусство (а история скорее искусство, чем наука, это создание образа прошлого) уже много веков назад нашло способ примирить горькую правду и воодушевление, создав жанр трагедии, где и победители, и побежденные по-своему могучи, а следовательно, и красивы, — изображение истории как трагедии ни для кого не унизительно. Грандиозность не может быть жалкой, а уж в чем-в чем, но в грандиозности нашей истории не откажешь. И чтобы раскрыть ее трагический потенциал, нужно всего лишь привлекать к созданию учебников по истории художников слова, для которых история не грызня пигмеев, но высокая трагедия, битва богов и титанов. Собрать такой коллектив берусь в три дня. С ходу предлагаю включить в него Якова Гордина и Вячеслава Рыбакова.