Николай Пономарев – Точка бифуркации (страница 24)

Марина, что-то красиво объясняя Валере, поглядывала на меня – не заскучал ли? Нисколько. Если бы весь день прошёл здесь, среди сборщиков макулатуры, бутылок и случайных посетителей, я бы не огорчился. Серьёзно, без иронии. В их с Валерой разговоре была магия, волшебство и очарование. Я не понимал сути разговора, но и не стремился к пониманию. Нежные пальцы, пахнущие кремом с календулой, которые могут слышать в темноте, говорить жестами и прикосновениями дарить тепло. Я наслаждался их могуществом.

Они попрощались. Валера вернулся на кухню, напоследок посмотрев на меня, будто одобряя. Может быть, мне это показалось. Мы с ним пересеклись последний раз, а спрашивать о сути их разговора я не стал. К тому же Марина вспомнила о пироге и чае. Уже остывших. В несколько глотков разделалась с чаем. Собиралась положить остатки пирога в салфетку, чтобы забрать, но я остановил. В конце концов, на Восьмое марта, гуляя с девочкой, можно купить ей нечто большее, чем пирожок с картофелем.

Пошли на набережную.

– Ты когда-нибудь ходил на тот берег по льду? – спросила Марина.

– Нет, – ответил я, пытаясь сообразить, что бы мне могло понадобиться среди зарослей ив.

– Там красиво, – сказала Марина. – Тут город, а там сразу оказываешься как в лесу. Он похож на сказочный, как о нём пишут в стихотворениях. Только сейчас уже поздно, лёд ненадёжный.

– Ты в этом году ходила? – уточнил я, стало немного обидно, что такое путешествие обошлось без меня.

– Нет, в прошлом, – ответила Марина. – Мы ещё не в Цветнополье жили, а в Угольном.

Угольный – район города, там раньше были склады, с тех пор название осталось. Он был таким же отшибом, что и Цветнополье, а репутация у него была, пожалуй, ещё хуже. К тому же там находилась большая исправительная колония. В нашем городе полно тюрем. С тех пор, как в степи построили военное поселение для защиты солевых промыслов от джунгар, сюда принялись ссылать грабителей и революционеров, убийц и бунтовщиков. Историчка рассказывала, что некоторые старые тюрьмы, те, что дореволюционные, имеют красивые архитектурные решения. Не знаю, можно ли считать архитектуру тюрем девятнадцатого века выдающейся. Для нашего города, пожалуй, да.

Марина рассказала, что на том берегу в реку стекает источник минеральной воды, что там высокие горки и много лыжников, настоящие лабиринты деревьев: берёз, клёнов, сосен, плакучих ив и невысокой ракиты. Жалко, что я узнал об этом только теперь, когда невозможно было пройти туда вместе. Держась за руки. Пообещал сходить следующей зимой.

Шли по набережной навстречу солнцу. Оно стояло прямо над нами, и приходилось закрывать глаза перчатками, потому что до слёз жгло глаза. Или идти спиной вперёд. Или идти и глядеть не под ноги, а друг другу в глаза. Когда идёшь вдвоём, есть множество способов спасаться от слепящего солнца.

Можно взяться за руки и кружиться. Давай попробуем, здесь не нужна музыка, это простой круг по плитке. Это как вибрация. Описали круг, а теперь быстрее и вперёд. Отлично! Здесь без разницы, как ты поставишь ногу и докрутишь ли вращение. Здесь не будут считать ошибки, даже если ты изогнёшься от смеха. Потому что все понимают – это весело. Центробежная сила выталкивает нас на край тротуара. Прекрасно! Уступаем проход молодой женщине с коляской. Та задумалась, глядит вперёд и не замечает нас. Оставляем женщину с её заботами и продолжаем кружиться. У нас впереди много времени. Кружимся, переходя дорогу по зебре. Водители смотрят на нас как на членов секты кружащихся. Всё так. Мы кружащиеся. Попеременно подставляющие спину солнцу. Попеременно прячущиеся в тени друг друга. Вопрос: зачем всё это? – скучен. Просто. Так.

Ввалились в кафешку отдышаться. Заказали чай, курицу, кажется, крылышки, бургер и что-то ещё, такое же вредное для желудка. Ах да, из полезного – дольки сырой моркови. Стоит денег, но не ехать же в Цветнополье, чтобы её погрызть.

Спустились в цокольный этаж. Забрались с подносами в самый дальний угол. За стенкой гомонили дети. Марина хрустнула морковкой. Я хохотнул. Она удивлённо посмотрела. Иногда хруст бывает умилительным. Отложив надкушенный ломтик, Марина взяла мою левую ладонь и внимательно всмотрелась в линии.

– У тебя долгая жизнь.

Я хохотнул ещё громче. Некоторые вещи бывают умильнее хруста морковкой. Марина посмотрела на меня так, словно я кощунствую.

– Я читала, – сказала она. – Ещё в Барнауле. У Маши была книга. По линиям на ладонях можно увидеть будущее.

– Что ещё? – спросил я, стараясь выглядеть серьёзно.

– У тебя будет хорошее здоровье, – палец Марины щекотно скользил вдоль линий, – и деньги, ты всегда будешь нравиться девушкам.

– А мне девушки?

– Конечно, – палец её устремился к мизинцу. – Ещё у тебя будет двое детей.

– Пусти, пусти, – я аккуратно вынул ладонь из рук Марины. – Я не очень хочу знать своё будущее, если честно. Там может оказаться всё не так, как хочу. Буду думать об этом постоянно, печалиться, и, конечно, это сбудется.

Марина улыбнулась и снова захрустела морковкой.

Я взял её ладонь. Левую. Пальцы красивые, тонкие, на кончиках кожа шершавая и чуть слезает от авитаминоза. Когда выйдем, нужно купить витамины. Дежурные аптеки должны работать в праздники. Линии на ладони чёткие. Если бы я понимал что-то в хиромантии, то разобрался бы. Но для меня это как разговор жестами. Так никогда и не выучу. Чуть касаясь, провожу по ладони большим пальцем. Обвожу каждую линию. Прикасаюсь к ладони губами.

– Хватит, – Марина отдёрнула руку. – Давай есть.

На улице темно. Марина долго рассказывала мне о Барнауле. Я ей о Москве и Питере. Тоже долго. Мы возвращались в полупустой маршрутке.

– А сколько детей будет у тебя? – спросил я.

Марина пожала плечами, грустно улыбнулась, мол, что же ты смотрел на ладонь и ничего не понял, балбес.

– Неважно.

Дома почувствовал, что меня морозит. Удивился. Лёг под одеяло и, пытаясь согреться, свернулся калачиком. Едва начал засыпать – телефонный звонок. Звонила мама.

– Ты где?

– В соседней комнате, мам.

Мама зашла, включила свет.

– Я начинаю забывать, как ты выглядишь. Ты дома бываешь? – сказала она удивлённо – пропустила моё возвращение, подготавливая очередной дизайн-документ.

– Бываю, всё нормально, мам.

– Ты в порядке? – Если мама начала задавать такие вопросы, то что-то со мной в самом деле произошло.

– Думаю, что да.

Мама подошла, присела на край кровати, приложила руку ко лбу.

– Нет, Тима, не в порядке. У тебя высокая температура.

Градусник показал тридцать девять с половиной. Мама немедленно дала жаропонижающего. Хотела вызвать скорую, но я сказал, что мне лучше. Жар и вправду немного спал. Мама пообещала приходить среди ночи проверять моё состояние. Только она выключила свет, как я уснул.

Мне редко что-то снится, сколько себя помню. Валерка говорит, что это от хорошего сна. У него сновидений много. Он хотел их анализировать, но потом увлёкся теорией алхимии. А может, в снах такое, что разбирать неудобно. Или неудобно делиться с друзьями. Вжик с Мурзей время от времени пересказывали свои сны. Вжик – с горами, морями и дорогами Европы. Мурзе снились красивые юноши, которые дрались из-за неё. Может, они и преувеличивают. Пусть Валерка разбирается. Я же во снах либо падал откуда-то сверху, натурально подскакивал в постели, и это меня будило. Либо убегал от непонятного и жуткого, но ноги становились тяжёлыми, каменели, и от этого бежал я всё медленней и медленней. Меня догоняли, и тогда я на всякий случай просыпался. Однажды приснилась Янка, и это было так удивительно, что сон запомнился. Правда, он ничем не отличался от реальности. Мы танцевали квикстеп.

Этой ночью, когда я кутался в одеяло, оттого что морозило, и отчаянно потел, когда температура спадала, мне приснилась Марина. Странный сон, потому что в нём стояла абсолютная тишина. Мы кружились по тротуару, но ледяная крошка под ногами не хрустела, не шумел ветер в ушах. И ещё Марина что-то говорила. Но я не мог понять. Говорил ей, что не умею читать по губам, мне никогда это не было нужно, я могу слышать. Раньше мог. Всё, что осталось от моих ощущений, – её лицо и тепло рук. Тогда Марина перестала говорить и поцеловала меня в губы. Это было так неожиданно и необычно, что пересохло во рту.

Проснулся с чувством удивления. И разочарования от того, что сон закончился именно здесь. Губы горели. Во рту в самом деле было сухо. Жалко, что такой замечательный сон не приснился в тот момент, когда я был здоров.

Нашёл на кухне в холодильнике мандарин. Съел. Слегка полегчало. На всякий случай налил ещё чаю. Пока пил, проснулась мама. Дала мне лекарства. Заснул с ощущением, что обязательно что-то приснится. Увы. Видимо, жаропонижающее не только снимает высокую температуру, но и удаляет сны.

Утром попытался пойти в школу. Куда там! Мама встала у двери и запретила мне уходить. На всякий случай позвала отца, хотя сейчас я и с ней одной не справился бы. Сказала, что вызовет врача, и заставила меня лечь обратно в постель. Хотя мне было лучше. Думаю, что лучше.

Всё утро представлял Марину – как она едет в автобусе одна, и накатывала паника. Она могла меня потерять! Подумать, что я больше не буду с ней. Хотя эти мысли, скорее, от высокой температуры. Мама, отправляясь на работу, выдала горсть лекарств и оставила меня на попечение отца. Предупредила, чтобы вызывал скорую, если температура будет держаться под сорок. Ложиться в больницу не хотелось.