Николай Пономарев – Точка бифуркации (страница 26)

Следующие дней восемь я усиленно учился. Не то чтобы класс ушёл вперёд, всего неделю пропустил. Просто отстал в этой четверти. Нужно было нагонять. И так же усиленно тренироваться. Янка, пока я болел, каждый день справлялась о моём здоровье, иногда по два раза. Как только узнала, что выписался, немедленно прислала сообщение, чтобы я, больной и ленивый вомбат, сразу же приступал к тренировкам, ведь пропущена неделя! И там ещё с десяток восклицательных знаков. Хорошо Янке, она оказалась крепче здоровьем. Правда, я потом узнал, что она всё-таки заболела, на несколько дней раньше меня, и, скрыв от всех, перенесла на ногах. Возможно, из-за её фанатического желания быть лучшей я и заразился. От неё же на концерте в ДК «Изумруд».

На самом деле я легко мог послать всех в далёкие дали и проводить время с Мариной. Думаю, что мог. Но Марина тоже всё время была занята. Сказала, что начались важные занятия и мы не сможем видеться в будни до самого вечера и в выходные тоже. Потому что кроме занятий ещё и мероприятия.

Я тосковал. Каждый вечер порывался съездить в Цветнополье, тем более что вечером подмораживало и тошнотворная слякоть становилась хрупким льдом. Ходить по улице становилось куда проще и приятнее. Но Марины в Цветнополье не было. Она допоздна что-то репетировала в школе. Я готов был встречать её на остановке, у магазина, где угодно. Я готов был находиться рядом во время репетиций, пусть они были бы непонятны. Сообщил об этом Марине, когда мы вместе ехали в автобусе.

– Нет, – ответила Марина. – Я не смогу репетировать, если рядом будешь ты. Птица-носорог хочет вылезти из гнезда. Почувствовать то, что было ей недоступно. Но это требует долгой подготовки. Особенно для такой тетери, как я. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я, хотя ничего не понимал.

– Извини.

Каждое утро было для меня временем свидания. Шесть минут. Мы вместе ехали до остановки «Газтехкомплект», и я, глядя на Марину, не мог оторваться. Она понимала, что я страдаю, сочувствовала, спрашивала: всё ли у меня нормально?

Нормально.

Всё.

В городе, по рассказам Вжик, происходили интересные события. Любопытное, по сведениям Мурзи, случалось на железной дороге, в общаге и у памятника казачеству. В науке, как говорил Валерка, наступал замечательный прорыв. Но я ничего из того, что они говорили, не помню. Только шесть минут в автобусе. Хруст льда под шинами на остановке. Завывание, когда автобус отъезжал. И Марину, сидящую рядом. Её голубую с серыми вставками куртку, берет, тёмно-русые волосы, скрывавшие воротник куртки, чуть вздёрнутый нос, потрескавшиеся губы, глаза, в которых я видел отражение мира. Тоску. Ей тоже хотелось быть чаще со мной.

– Уезжаю на соревнования, – сказал я перед самыми каникулами.

Сразу на два. Сначала на поезде мы ехали в соседний город, оттуда с родителями Янки на самолёте в другую часть России. Участие оплачено, квалификационная книжка готова заполниться новыми победами. Так не вовремя. Я пытался отказаться, но меня убедили, что глупо пахать весь год и слиться в конце. Четвертные оценки выставят без меня. Ничего хорошего по успеваемости в моих раскладах не светило. Потом узнаю. Прилетаем в последний день марта.

– Во сколько твой поезд?

– В семь тридцать. Скорее всего, придут Вжик с Мурзей.

– Неважно.

Вжик с Мурзей не пришли.

Янку окружили родители, бабушки и дедушки, тётя со стороны папы, по очереди напоминали, как будут переживать, напутствовали и подбадривали. Эти слова мы слышали в каждую нашу поездку. Поэтому Янка больше косилась в мою сторону с нескрываемым удовлетворением от того, что я одиноко стоял на перроне.

Объявили посадку, и родители Янки с большими сумками зашли в вагон, а за ними, обнявшись с остающимися родственниками, и она сама. Вслед заходили в вагон и прочие пассажиры. Среди них несколько пар едущих на соревнования, как и мы. Кажется, те же, что и обычно.

– Не вздумай удрать! – пригрозила Янка, поднимаясь по лестнице вагона.

Солнце стояло низко на западе, отчего облака над вокзалом окрашивались в красноватые тона. Обходчик стучал по колёсам. Проводник со скучающим видом просматривал документы и билеты отъезжающих. На весь вокзал объявили, что на третий путь прибывает поезд из Москвы, а отправление нашего через десять минут. Толпа отъезжающих и провожающих постепенно рассасывалась. Проводник, всё так же отчаянно скучая, смотрел на меня – чего я тяну?

Когда я сам понял, что стоять дальше бессмысленно, и закинул сумку на плечо, среди заходящих в вокзал мелькнула синяя куртка с серыми вставками. Это была Марина, и она быстро шла навстречу толпе. На встречу со мной.

Подойдя, Марина взяла мою ладонь. Рука её была мягкой и тёплой. Потом скинула свой рюкзак и принялась в нём рыться. Я непроизвольно улыбнулся. Широко.

– Автобус встал в пробке, – сказала Марина. – Думала, не успею.

– Ты успела, – так же улыбаясь, я сыграл Капитана Очевидность.

– Вот, – сказала она, доставая книгу. – Взяла в библиотеке. Для тебя. Долго ехать – почитаешь. А библиотекари меня поймут, если ненадолго задержу. Только верни.

– Конечно.

Объявили отправление через пять минут. Я явственно ощущал, как сзади, сквозь окно, меня буравит взглядом Янка. Пора было заходить в вагон. В любое другое время я был бы там едва ли не раньше всех. Ненавижу спешку. Но только не сейчас. Хорошо бы эти пять минут продлились долго.

– Пойду, – сказала Марина.

Она ещё раз взяла мою ладонь и прижала к губам. Нет, не для того, чтобы я что-то понял. Вокруг не кромешная темнота, да и я могу слышать звуки. Это другое. Но, пожалуй, и для того, чтобы понял.

– Янка, тебе читали стихи вслух? – спросил я, когда вагон поехал.

На перроне несколько человек махали руками отходящему поезду. Марина уже скрылась в здании вокзала.

– Читали, – буркнула в ответ Янка.

Она всерьёз думала, что я решил сбежать с соревнований, переволновалась и теперь сердилась.

– А мальчики?

– Чего ты пристал? – злилась Янка. – Самочку поменял, и потянуло на стишки?

– Не дуйся, – примирительно сказал я. – Мне тебя ещё по паркету водить. Будешь надутая из рук выскальзывать.

Янка злобно фыркнула и демонстративно повернулась к окну.

Проезжали мост. Под ним машины. Кипит жизнь. В город и из города они шли плотным потоком. Самое время – вечер. За рекой несколько километров серого ивняка.

Пришёл проводник, выдал постельное бельё и о чём-то говорил с родителями Янки. Кажется, я засыпал, потому что не помню ни единого слова из их разговора. Поезд на меня действует как хорошее успокаивающее, сразу хочется укрыться одеялом и спать.

– Ну, эта твоя хотя бы красивая, – вывела меня из полусонного состояния Янка.

– Почитать? – снова предложил я, удивлённый таким её обратным кóрте.

– Почитай, не отстанешь же.

– «Марина Цветаева. Стихотворения. Поэмы. Избранная проза», – прочитал я на обложке и открыл книгу произвольно – пятьсот двадцать вторая страница, «Крысолов».

Эталоном красоты Янка, разумеется, считает себя. Это немного не так, черты лица островаты, такие, словно художник, рисуя её, переборщил с резкостью. Может, потом, когда Янка потеряет хорошую спортивную форму, они разгладятся, станут мягче. Может быть, то, что я читал в дремоте, подчёркивало резкие переходы между тенью и отблесками заходящего солнца.

Выступили хорошо: первое и третье места. На вторых соревнованиях третье место поделили с парой, которая, по мнению Янки, была блатной и их тянули. Её родители немножко постонали на тему, как так можно, что если приехал из глубинки, то не постыдятся засуживать. Но мы всё равно были довольны, к тому же мне казалось, что наш результат справедлив. В поездке я каждый вечер сочинял для Марины большое письмо, в котором пересказывал то, что не мог сказать ей лично, не мог ни написать сообщение в телефоне, ни позвонить, ни отправить электронное письмо. Я ощущал себя человеком, перенёсшимся лет на тридцать назад, хотя и тогда можно было созвониться. Так что на двести тридцать. Мама каждый день слала сообщения и три раза позвонила, сказала, что соскучилась, что почти закончила последний проект, а новый с полмесяца брать не будет, что снег на даче почти сошёл и она посадила рассаду душистого табака. Вжик прислала пять сообщений, одну получил в день отъезда с извинением, что не смогла проводить, по две после соревнований, о датах которых была, конечно же, осведомлена, и в них интересовалась результатами. Одну с поздравлением с победой, одну с оханьем по поводу третьего места. Даже от Мурзи пришло сообщение со строками: «Мое сердце – словно чаша / Горького вина, / Оттого, что встреча наша / Не полна». Я написал: «Чьи стишки?» В ответ пришло: «Бодер, извини, ошиблась». Втроём, вместе с Валеркой, они весело провели каникулы, но мне об этом не писали. Бессмысленно, всё равно далеко и не приеду. Думаю, находись я в городе, было бы ровно то же.

Каждый вечер, садясь сочинять письмо, мысленно сообщал, как всё прекрасно, что стихи прочитал и есть некоторые соображения по этому поводу, и ещё всякие размышления о наших встречах. Каждое утро все эти размышления забывались, и вечером я подбирал слова заново. Схожие со вчерашними. Мой словарный запас довольно ограничен. Иногда хватало всего трёх.

На обратном пути при пересадке в Москве у нас были примерно сутки. Заселились в гостиницу и вышли погулять по ближайшему парку. Родители Янки посчитали, что с нами за короткую прогулку ничего не случится, и остались в номере отсыпаться. Шли мы как парень с девушкой, у которых есть отношения. Разумеется, я дорого бы дал, если бы со мной по московскому парку шла Марина. Янка щебетала о чём-то весеннем, шутила, что обычно ей не очень-то удавалось, задавала мне очевидные вопросы. В общем, внутри неё всё кричало только об одном – получаем класс «А»!