Николай Пономарев – Точка бифуркации (страница 22)

Марина бывала здесь часто. Она уверенно пошла в зал с книгами, здороваясь с библиотекарями. Пригласила меня пройти с собой. Я сказал, что подожду у гардероба. Пожала плечами и ушла.

Мимо проходили младшеклассники с родителями – наверное, ожидалось важное мероприятие. Мужчина в серой куртке, войдя, сдёрнул шапочку, снял запотевшие очки и, глядя мимо меня, вытащил наушники из ушей. Скрутив плейер, ушёл за угол. Вслед за ним вошла пара девчонок, обсуждая третью, по их мнению, дуру. Тоже смотрели сквозь меня. Я успел пожалеть, что не пошёл с Мариной. Неприятно быть пустым местом. А вдвоём мы бродили бы среди стеллажей, потерялись, кричали друг другу «ау». Или не кричали. Сели бы тихонько среди книг и обнялись…

– Пойдём?

Задумался и не заметил, как Марина вернулась. Да, часовой из меня никудышный. Сотня шпионов пролезет сквозь забор, пока я его караулю. Двадцать третье февраля не мой праздник.

Шли по аллее, там, где клёны, берёзы и рябины, ягоды на которых проредили свиристели. Вечерело, длинные тени двух идущих людей. Близко. Рядом.

– Бодер!

Моя тень останавливается. Тень Марины делает ещё два шага и тоже останавливается.

Позади нас Вжик, Мурзя и Валерка.

– Ой, а от кого эта деревенская девочка маскируется? – в голосе Вжик злая ирония, делающая больно. Но сейчас она этого не понимает. – Мы её видим. Скажи подружке, что зимой надо носить белый маскхалат, а зелёный камуфляж – летом.

Глупо указывать человеку, что ему носить на улице. Шляпу или кепарик. Пиджак или свитер. Валенки или ботильоны. Розовую куртку за полчемодана денег или перешитую камуфляжную. Как будто ботильоны и розовая куртка могут прибавить интеллекта, или такта, или человечности. А камуфляжная это отнимет.

Марина всё поняла и уходила. Догнал её. Она не останавливалась.

– Поедем на автобусе?

Кивнула.

На остановке затормозила маршрутка. Влезли туда. Это похоже на отступление. На бегство.

– Да, – грустно сказала Марина. – Меня видно. Как бы я хотела исчезнуть. Не оставлять следов.

Утешал её. Говорил, что я рядом и мне приятно, когда она есть. Не исчезает и не прячется. Что без неё мне очень и очень плохо.

– Это меня пугает больше всего, – вздохнула Марина. – Что приручила тебя. И пусть я в этом не виновата, всё равно. Думаю, тебе будет больно без меня. Первое время.

Как я буду без тебя? О чём ты? Что случилось?

Точка бифуркации пройдена. Не сегодня. Гораздо раньше. Не для меня. Для неё. Всё, что дальше, лишь продолжение пути до остановки. Без развилок. Без «а если бы?».

– Они, – сказала Марина, – твои друзья. Они помогут тебе. У тебя есть хорошие друзья.

Друзья не заменят тебя.

Тут я прав.

Я хочу видеть тебя. Завтра.

– Конечно, – ответила Марина.

Несколько дней мы не разговаривали с Вжик, пока нас не помирил Валерка.

Сню сбил грузовик. Чуть съехал с дороги, не заметил и раздавил наше творение. Знакомство с миром оказалось не слишком удачным. Оказывается, я соврал, сказав, что все останутся живы. Сню, наша милая девочка-снеговичок, – умерла. С другой стороны, она всего лишь снеговичок, так что эта моя ложь не такая серьёзная, как в обувном магазине. Всё равно иногда приходится сказать неправду. Ради гуманной цели или по скудости памяти. Только цель требуется обдумать и память тренировать. А главное, не втянуться.

День стоял тёплый. С юга натянуло тучи. Дороги превратились в смесь снежной жижи и грязи. Ноги вязли в снегу на пешеходных тропинках и тротуарах. Лучшая погода для того, чтобы в этом мире появился очередной снеговик. Скатали три снежных шара, поставили один на другой. Ягоды калины склевали свиристели. Вместо глаз использовали бутылочные крышки. К счастью, прошлый год был урожайным на морковь и её ещё много. Пока грелись, сохли и грызли морковку, Марина пересказала последнюю книгу, которую брала в библиотеке. А я и рассказа Лескова не прочитал. Всё, что успеваю, – это точные науки. Остальное или списываю, или мне рассказывает Валерка. Назвали снеговичка Сню-вторая. Пока мы не разговаривали с Вжик, Валерка по очереди рассказывал каждому из нас об умирающих и воскресающих богах. Так громко, что я прослушал его лекцию два раза. Пусть Сню-вторая с частицами Сню-первой будет умирающей и воскресающей богиней.

Сергею Сергеевичу подарили съёмный жёсткий диск, шоколадку, чай, самодельную открытку, в которой все расписались и обещали быть зайками. Он пришёл в восторг, и девчонкам так понравилось, что немедленно стали собирать на подарок Ольге Александровне. Отдал Варваре тысячу. Хорошему человеку не жалко.

На праздник защитников Отечества выпали целых три дня выходных. Конечно, Марина уезжает в Чукалу к больной бабушке. Я понимаю, что очень важно беречь бабушек и дедушек. У меня их четверо, а у Марины одна. Но я очень хотел бы провести эти три дня вместе. Мы бы придумали что-нибудь интересное. Обязательно. Но бабушка – это важный персонаж истории. Не главный, не второстепенный и не третьестепенный. Я её не видел никогда, кроме как однажды на фотографиях. Даже имени её не помню. Это – миф, только не об умирающих и воскресающих богах. Если бабушка умрёт, то, увы, не воскреснет. Я бы очень хотел, чтобы она прожила как можно дольше, увидела правнуков. Это очень печально – терять родственников. Но я, наверное, эгоист. Поэтому для меня бабушка в Чукале ещё и тень, закрывающая Марину. Из-за этой тени она исчезает. Теряется.

Я злился.

Двадцать третьего ко мне пришла Мурзя. Подарила открытку и историю о том, как Валерка провожал её до общаги и к ним прицепились Боба-гоп и ещё Дима. Валерка их не испугался, хотя ему здорово прилетело в переносицу. Правда, после того, как пострадала Валеркина переносица, Мурзя порвала и того и другого на лоскуты. Чтобы я не сомневался в этом, показала кулак со сбитой костяшкой. Наконец-то в скучной жизни Мурзи произошло грандиозное происшествие, а Валерка оказался настоящим героем и защитником, а не только ботаником.

Спросил, почему Мурзя пришла ко мне, а не к своему победителю гопоты. Всё-таки двадцать третье февраля – это скорее Валеркин праздник. Она посмотрела на меня снисходительно и ответила дипломатично:

– Тебя проведать, вдруг ты провожал свою девушку в Цветнополье и тебе тоже расквасили нос.

– Знаю тебя, – ответил я. – Пришла алгебру списывать.

– Можно подумать, ты домашку делаешь. Английский тебе принесла.

Пока я переписывал задания по условным предложениям нулевого типа, Мурзя наделала бутербродов.

– Посоветуй какого-нибудь хорошего поэта, – попросила она, задумчиво прожевав ломтик ветчины с веточкой укропа.

Странно, что не обратилась за этим к Валерке, который в любых вопросах проконсультирует. Можно подумать, то, что я сейчас переживал, делало меня одухотворённым и серьёзным знатоком поэзии. Посоветовал Заболоцкого.

Потом мы с Мурзей вместе сделали всю остальную домашнюю работу. К моему удивлению, её накопилось почти на целый день. С другой стороны, чего я хотел, регулярно её откладывая.

Вечером взялся проводить Мурзю до общежития. Пусть та и заявила, что если кто и пострадает у стен общаги, так это я. С ней теперь побоятся связываться. На это я сказал, что второй кулак у неё не сбит и, если что, буду героически спасён. Мурзя похихикала и согласилась. Мы всю дорогу обсуждали, как будем мочить врагов, но желание повоевать так и осталось в фантазиях. Возле общаги было пусто, лишь выброшенный пакет, примёрзший к образовавшимся от капели сталагмитам, тревожно шуршал на ветру.

Мурзя открыла входную дверь, потом спешно захлопнула и задала вопрос, который, кажется, волновал её весь день.

– Тим, скажи, хорошо – это же ненадолго?

Я открыл рот, чтобы уточнить вопрос, в котором ничего не понял.

– Ладно, не надо, забудь, – протараторила Мурзя и тут же скрылась за дверью.

Утром я почему-то ожидал увидеть сообщение от неё и не ошибся. Судя по времени, пришла она в три часа ночи. Правда, ничего в тексте не понял: «А там, внизу, деревья, звери, птицы, / Большие, сильные, мохнатые, живые, / Сошлись в кружок и на больших гитарах, / На дудочках, на скрипках, на волынках / Вдруг заиграли утреннюю песню, / Встречая нас. И всё кругом запело». Никаких «не тебе» после этих строчек не было. Я в ответ писать ничего не стал.

Двадцать четвёртого пришёл Валерка. Действительно, переносица его снова стала тёмно-лиловой. А говорят, что снаряды в одну и ту же воронку не попадают. Впрочем, Валерка не унывал. Изложил свою версию битвы у общаги, и в его версии она оказалась ещё кровавей. А двадцать третье февраля – ещё и Мурзиным праздником. С ней страна в безопасности и враг не пройдёт.

Мне он, как ни странно, принёс тетради с домашними заданиями, а когда узнал, что я сам их сделал, то похлопал по плечу и предложил рассказать что-нибудь из Лескова. Пересказал и, кажется, ожидал, что я перескажу ему что-то в ответ. Подумав, что вряд ли ему будет интересна история покупки женских зимних кроссовок, промолчал. Тогда Валерка, под поедание оставшихся со вчера бутербродов, прочитал лекцию об основах этологии. Только я его плохо слушал. Все мои мысли были о Чукале и Марине.

Двадцать пятого я ждал, что ко мне приедет Вжик. Достал гитару, разучил песню о коте и этологе, придуманную вчера, после того, как Валерка уехал домой, подобрал аккорды. Только Вжик не пришла. Несмотря на усилия Валерки по нашему замирению, она ещё дулась на то, что я сказал, что у неё ни интеллекта, ни такта, ни человечности. Ну и ладно. Почитал фантастику, а когда надоело, сорвался в Цветнополье, но зря. Дом по Второй Светлой, четырнадцать дробь один, всем видом показывал, что тут никого нет. Подошёл к нашей девочке-снеговичку. Сню-второй бегающие по улице мальчишки снесли голову. И вдобавок с двух сторон унизили собаки. Я слепил новую голову. Морковка оказалась раздавленной, поэтому сделал нос из камешка. Порывшись в урне возле магазина, нашёл две крышки для глаз. Вставил. Сбил с боков жёлтый снег и восстановил их упитанность. Сню-вторая или Сню-вторая с половиной осталась встречать Марину. Уходя, прогнал пробегавшую мимо дворнягу. Собаки делают зиму некрасивой.