Николай Пернай – Метаморфозы Любви (страница 4)

Похоже, что долгое время я был главной личностью среди моих родных –  Уважаемой Личностью Номер Один. Взрослые считались с моей персоной. И они любили играть со мной и просто разговаривать.

Так, я общался с дядькой Николаем Грошованом.

Жил он бобылем в селе Белеуцы и был заядлым охотником. Он часто гостевал у нас, и я любил слушать его бесконечные байки, особенно –  про охоту на зайцев. Звал я дядю Колю «вуйко Чёрный» по той причине, что был он жгучим брюнетом с цыганской смуглостью лица, не свойственной нашей родове.

Вуйко Чёрный после обеда любил попеть. Садились они с теткой Сеней за стол и дружно заводили: сначала библейские псалмы (оба были верующими), потом «Дывлюсь я на нэбо тай думку гадаю» и «Ничь яка мисячна, зоряна, ясная», затем молдавские «Фрунзе –  верде» и «Марица-марица, тынере фетица», еще какие-то и под конец –  «Ррревела буррря, гррром гррремел». Вуйко пел мягким басом, тетка дискантом –  получалось ладно и трогательно.

А после песнопений обязательно была борьба. Наше традиционное баловство. Вуйко опускался на пол, становился коленями на коврик (чтобы сравняться ростом с племяшом, то есть со мной), вытягивал вперед руки и обхватывал меня за туловище, я обхватывал его за шею и –  оба мы, усиленно пыхтя, пытались завалить друг друга. Дядька делал вид, что сильно напрягается, для натуральности даже громко стонал, я тоже выкладывался изо всех своих силенок. Так мы тискали друг друга с минуту-две –  «боролись». Никто не уступал. Наконец вуйко Чёрный, как бы обессилев, падал на спину, а я сверху наваливался на него. Победа!

– Ну, ты силен, –  отдуваясь, говорил он. –  Шибко силен!

Я понимал, что вуйко шутит.

Потом он добавлял:

– Но надо, брат, тебе еще расти. А главное –  хорошо питаться. Очень пользительна горячая мамалыга с брынзой и топленым салом, да еще с толченым чесночком. Ешь на здоровье, и будешь здоров как бык.

Был вуйко Чёрный моим любимым дядькой.

Но как-то весной вуйко пропал. Он не был на нашем подворье долго. Явился неожиданно в середине лета сильно похудевший, побледневший, с перевязанной правой рукою, подвешенной на тряпочке к шее.

– Нарушение техники безопасности, –  объяснял он. –  Засыпал слишком много пороху в патрон, а он возьми, да и взорвись в патроннике. Большой палец оторвало.

Однако после этого охоту вуйко не бросил, по-прежнему гонял зайцев по деревенским полям.

Потом он –  женился и у нас бывал всё реже и реже.

Любил я и тетушек своих, сестер матери, и они любили меня. Жили они в разных местах: старшая, матуша Мафта, –  в деревне Яблона, средняя, красавица матуша Маруся, –  в общежитии Селекционной станции, младшая, матуша Зановия, –  в селе Молдаванка. Все трое были замужними.

Они довольно часто в воскресные дни собирались у нас. Обычно с утра все шли в дом молитвы, потом на нижний базар, покупали то, чего в селах было маловато: сахар, соль, крупы, брынзу, олию (подсолнечное масло). Вечером на кухне устраивали обильное и долгое застолье. И говорили, говорили … Обсуждали всё, что только возможно: и тяжкий полевой труд, и нелегкую семейную жизнь, и бесконечные детские заболевания. Это был своеобразный семейный совет.

У тети Маруси было трое детей –  мал-мала-меньше. И все девочки, и все больные: постоянный кашель, ангина и даже туберкулез. А всё из-за холода в общежитии и постоянной сырости.

– Надо, –  уверенно советовала старшая Мафта, –  вам с Иваном брать землю и строить свою хату. И будет вам тепло и будете все здоровы. А маленькую Лиду, у которой начался туберкулез, надо отвезти в Костюжены и отдать в детский противотуберкулезный санаторий.

Все согласились с таким предложением. Они, родные сестры, крепко держались друг за дружку.

Утром, чуть свет тётушки с тяжелыми торбами через плечо уже спешили на глодянский и реуцельский шляхи, чтобы на попутных машинах или каруцах попасть домой.

Любил я и дядюшек своих, и они любили меня. Немногословный вуйко Филипп, мамин брат, приезжал из родной Молдаванки, веселый дядя Иван, муж тетки Маруси, –  с Селекционной станции. В первые послевоенные годы они втроем с моим отцом часто сиживали за долгими беседами. Все трое были фронтовики, и им было о чем поговорить. Они любили солдатские байки –  всё такое, над чем можно посмеяться.

Но были темы, о которых фронтовики никогда не говорили, точнее, избегали их обсуждать: первые –  про баб, вторые –  о личном участии в боевых действиях. И еще: никто из них никогда не надевал свои военные награды, хотя у каждого было и по несколько медалей, и по ордену: у дяди Филиппа –  орден Отечественной войны, у дяди Ивана –  орден Красной звезды, у отца –  орден Славы.

Вуйко Филипп Фрасинюк был похож на своего отца, моего деда Харлампия: и ростом (средним), и лицом (краснокожим), и характером (очень спокойным), и даже веснушками. Был он немногословен и нетороплив, но всё, что делал, делал прочно.

Демобилизовался вуйко, как и мой отец, в 46-м. Вернулся в родную Молдаванку, а там его ждала девушка Люба. Она ждала его всю войну.

Мальчишкой я был на их свадьбе и с ходу влюбился в свою новую тётку: улыбчивая, добродушная, веселая, она излучала какие-то особые флюиды любви. Матуша Люба родила троих сыновей; она и вуйко Филипп очень любили друг друга, даже тогда, когда состарились. Они изредка гостили у нас, и я видел, как спокойно, нежно и ласково они разговаривают между собой.

Году в 70-м по какой-то международной квоте баптистских общин вуйко Филипп, матуша Люба и их сыновья покинули Бессарабию и отбыли в Америку. И наши связи прекратились.

Вуйко Иван Кируца запомнился мне веселым и очень находчивым человеком. Они поженились с матушей Марусей году в 46-м, родили троих девочек, к сожалению, очень болезненных. Долго мыкались по общежитиям, но к 52-му году свою хату все же построили и зажили вроде бы неплохо. Мы с матерью любили бывать у них: они были очень гостеприимны. Позднее, уже подростком, я сдружился с дядей Ваней, иногда мы вместе рыбачили на стрымбецком ставу, несколько раз на велосипедах ездили в Молдаванку (а путь был неблизкий –  больше 20 км).

После окончания школы я поступил в Московский университет, и мы встречались редко. Потом я уехал в Сибирь, но из писем родных узнал о том, что вуйко Иван стал попивать –  это было удивительно, потому что в годы молодости и в годы нашей с ним дружбы, он был абсолютным трезвенником. Он по-прежнему увлекался рыбалкой, но однажды рыбалку совместил с выпивкой и на мотоцикле (у него был хороший мотоцикл «Урал» с коляской) он решил прокатить свою любовницу (при мне никаких любовниц у вуйка не было). Была темная ночь, и произошла авария. Женщина погибла на месте, вуйко чудом выжил, но его всё же посадили. Он попал в тюрьму.

Больше мы с вуйком Ваней не виделись.

Жаль –  хороший он был человек.

Самоотверженная, безусловная, временам почти слепая любовь моих родных, казалось бы, должна родить во мне непомерную гордыню, самовлюбленность и махровый эгоизм. Иногда, вероятно, так и было.

Но, как ни странно, у любви есть одно удивительное свойство: сильная любовь, как правило, вызывает встречную сильную любовь и вместе с ней ответную привязанность, преданность и самоотверженность. А неизбежное общение с улицей, другими людьми, в том числе, с неприятелями и открытыми врагами всё чаще побуждает к трезвому самоанализу и всесторонней самооценке.

В процессе любой деятельности неизбежны ошибки, удачи, неудачи и поражения, которые –  хочешь-не хочешь –  тобою анализируются и оцениваются.

Всё это вместе взятое способствовало тому, что ни отъявленным гордецом, ни самовлюбленным эгоистом я не стал.

Крайне важно и то, что между любящими высока степень доверия. Любящие сердца обычно живут «душа в душу», полностью доверяя друг другу и чувствуя малейшие нюансы.

Любовь всесильна. Вопрос, например, о наказаниях в среде любящих друг друга людей, любящих родителей и их детей практически не стоит. Если человек (ребенок) совершил неблаговидный поступок, то достаточно любящим товарищам (родителям) выразить свое осуждение словами или строгим взглядом, и соответствующие выводы провинившимся будут сделаны. Без всяких окриков, шлепков и прочих насильственных действий.

Отец мой –  тато, по-нашему, по-бессарабски –  занимал особое место среди моих родных.

Первые полвека моей жизни, пока он был жив, мы с ним пытались найти какие-то точки соприкосновения. И он, и я много раз пытались превратить наши отношения из прохладно-безразличных, каковыми они стали со времен моего детства, в теплые. Когда я стал взрослеть, особенно, в годы студенчества, отец иногда помогал мне деньгами, потом, когда я перебрался в Сибирь, он почти ежегодно, а иногда и дважды за год приезжал ко мне, навьюченный бараньей тушей, брынзой и молдавским вином. Он тогда работал на винзаводе проводником вагонов и возил вино во многие места Союза. Жил он у нас в гостях обычно три-четыре дня, гулял с внуками, рассказывал им молдавские сказки. По вечерам все мы собирались за столом и по-хорошему общались. Казалось, между нами устанавливаются теплые родственные связи. Однако отец уезжал, и связи прерывались до следующей встречи. Какое-то время меня это беспокоило, тревожило, я видел, что и отцу тоже не по себе. Постепенно пришло понимание, что вряд ли можно что-то изменить.