Николай Пернай – Метаморфозы Любви (страница 3)
После переезда из села Молдаванки (где я родился) в город Бельцы мы жили в небольшом однокомнатном саманном домике с сенями, в которых обычно держали поросёнка. Еще был слепленный матерью из ивовых прутьев и глины курятник, в котором обитало несколько курочек с петухом. Огородик – сотки четыре – кормил нас: картошка, капуста, морковка, лук, чеснок, огурцы, свекла, петрушка, укроп, перец и прочая мелочь. Чтобы заработать пару-тройку мешков пшеницы для выпечки хлеба и кукурузы для варки мамалыги матери приходилось батрачить у хозяев, которые «держали землю». В то время большая часть земли Бессарабии принадлежала румынским латифундистам, а немногие бессарабцы, из тех, кто «держал землю» и обрабатывал, были всего лишь арендаторами.
Дедушка Николай Степанович – привычный к крестьянскому труду – тоже арендовал несколько десятин земли. У него была вся справа для работы на земле: плуг, бороны, ручная сеялка и даже ручная веялка, каруца (телега) и всевозможные сапы (тяпки), мотыги и прочее. Был и мерин, правда, староватый – Каштак. На дедушкином поле сеяли пшеницу, кукурузу, овес, немного проса, подсолнечник. Была и небольшая деляна – гарбузария, где дедушка хлопотал над арбузиками и дыньками; к концу лета приходилось строить халабуду (шалаш) и жить там, потому что посторонних, желающих залезть в гарбузарию, всегда хватало; дедушка иногда брал в компаньоны меня, и мы с ним жили в халабуде. Мама часто трудилась на дедушкином поле, особенно в страдное летнее время, когда надо было работать сапой. Зато осенью дедушка увозил на мельницу пшеницу и кукурузу и обратно привозил себе и нам муку и крупы. Так мы жили и в мирное, и в военное время.
Мы с матерью жили на одной улице, а дедушка с бабой Маней и дочерью Ксенией (я звал её просто Сеней, хотя приходилась она мне теткой) жили на другой улице, ближе к лесу.
Моя мать умела делать всё, что надо для того, чтобы выжить во время войны, голода, издевательства румынских оккупантов, нечеловеческого напряжения, побоев мужа и проч. Будучи неграмотной, она ощущала свою ущербность и, возможно, по этой причине, не спешила учить меня (очень неглупого ребенка) уму-разуму и никогда не вдалбливала мне прописные житейские истины. Мне была предоставлена свобода во многом: в познании окружающего мира, в выборе друзей-товарищей, в поведении, в самостоятельном поиске ответов на вопросы: что такое хорошо, а что – плохо. Некоторая несвобода заключалась в том, что обычно по воскресеньям мы с мамой отправлялись в дом молитвы (баптистскую церковь); но со временем я усвоил, что там тоже интересно: проповедники читали отрывки из Библии, комментировали и рассказывали о том, как надо жить, чтобы спасти свои души и попасть в рай. Иногда я по малолетству делал всякие глупости, и мама мягко, не ругаясь, поправляла меня. Я свободно общался с множеством пацанов и девчонок из нашей магалы, это были дети разных национальностей. Интернационал. Общаясь, мы хорошо понимали друг друга, но иногда в ходу была и ненормативная лексика. Так, в пять лет я научился материться на пяти языках: на русском, украинском, молдавском, иврите и цыганском. Когда однажды дома я обнаружил это умение, мама просто сказала, что верующему человеку (а я считал себя верующим) не подобает ругаться матерно – это грех. И всё – мата больше не было. Она всегда подчеркивала, что я – личность со своими мозгами. Я верил, что я – личность.
Самостоятельность моя была еще в том, что я никогда не скучал в одиночестве. Поскольку, чтобы заработать «кусок хлеба», маме нередко приходилось отлучаться надолго, она вынуждена была оставлять меня дома одного. Вечером, возвратясь, она озабоченно спрашивала:
– Ну, как ты тут, сынок? Один, не скучал?
– Нет, мама. Я был не один: мы с Лёхой (поросенком) и Васькой (котом) весь день играли.
Иногда ко мне приходили друзья – Иван Бурдужан и Муся Иванова. Иван был старше нас с Мусей года на два. Мы играли либо в семью (с обязательной постройкой своего шалаша из табуреток, старых платков, мешков и всякого тряпья), либо в школу (где Иван, первоклассник, преподавал нам с Мусей буквы и цифры). А когда приходила мама, то всегда потчевала моих друзей чем-то вкусненьким.
Она никогда не говорила мне, что любит меня – в крестьянских семьях это не было принято. А я как-то не думал об этом. Просто твердо знал, что мама – моя опора, и от нее зависит всё моё существование. Иногда это обнаруживалось во время моих болезней: почему-то часто я болел то ангиной, то свинкой, то ветрянкой; а однажды, играя с серпом, сильно поранил ногу. И тогда мама все бросала и день и ночь возилась со мной. А в начале 45 года после ангины начался жесточайший ревматизм: я совсем обессилел, мышцы рук-ног атрофировались и меня скрючило. В течение долгих-долгих дней и недель, когда мой помутненный разум барахтался на грани быть или не быть, мать безотлучно была со мной, была и тогда, когда перестало биться моё сердце (в результате клинической смерти). Если б не она – меня бы не вытащили. Я бы не выжил.
Она не только не говорила мне о своей многотерпеливой, трудной и безграничной материнской любви, но никогда не ласкала и не целовала меня. Такое не было принято в семье ее родителей. К сожалению, это особенность – сдержанность чувств – была унаследована и мною, и долгое время я, муж и молодой отец, так же любя, был очень сдержан в словах и проявлениях эмоций. И только в очень зрелом возрасте я понял, что и жены, и дети постоянно нуждаются и в ласковых словах, и любовных прикосновениях.
Её сестры, которые часто наезжали к нам в город из сёл – матуши Мафта, Маруся, Зановия – и брат, вуйко Филипп, тоже были очень сдержанны, но всегда с большой теплотой они вспоминали своих тато и маму. И всегда у них был для меня гостинец: яблочко, груша, маленькая дынька или просто горбушка деревенского хлеба «от зайца».
Я часто донимал своих родных дурацкими вопросами, которые будоражили мою бедовую голову: «Почему большой кобель Бобик боится маленькую киску Мурку, а она его не боится?», «Если Бог находится на небе, то как он может видеть всё, что происходит на земле?», «Если я спрячусь в погреб, где всегда темно, и съем немного бабушкиного варенья, Бог узнает об этом или нет? Будет ли это считаться грехом?», «Почему румынские жандармы такие наглые?», «Если я стукнул по башке Ваську-сопливого за то, что он плюнул на меня, это – грех или нет?»
Не всегда на свои вопросы я получал ответы. Дедушка Николай чаще всего посмеивался в свои усы-щёточки и отмалчивался или говорил: «Ну-ка, подержи вот это!» и давал мне в руки скобель, гембель, косарь или барду – один из тех плотницко-бондарных инструментов, которым он работал. Дедушка всегда был в работе, работа в качестве гонтаря, бондаря, плотника была образом его жизни. А баба Маня любила пускаться в философские объяснения: «Ну, и что с того, что Бог – на небе, далеко от людей? Да, сам Он сидит там на хрустальном престоле. Зато у Него есть тысячи ангелов, которые везде летают и всё-всё видят. И Богу докладают. Потому Бог всё знает».
Вся родня считала меня шибко умным ребенком, «хлопцём с золотою головкою». И я настолько уверовал в то, что я – необыкновенный, выдающийся, что позволял себе время от времени просто валять дурака. Однако, несмотря на всякие причуды, когда я отчебучивал что-нибудь совсем уж непотребное, баба Маня всё равно говорила: «Чудит наш хлопчик. Но видно, так и надо». Пребывание в эйфории славы могло бы, вероятно, продлиться еще и еще, бесконечно долго, если бы не отрезвляющее влияние улицы. Того самого интернационала. То цыганенок Леха Гусаков ни с того ни с сего стал обзывать меня «штундой» и упорно дразнил, когда я отказывался курить махорку (некоторые из 5–6-леток уже вовсю дымили, но я себе такое долго не позволял – я же был крединчос!), то Муся, моя соседка и закадычная подружка, переставала со мной играть, говоря, что я избалованный мамин сынок … Я начал задумываться. А однажды Иван Бурдужан мне прямо сказал, что я «бамбула», поскольку не могу побороть даже Ваську-сопливого. И это говорил мне мой друг! Однако по-настоящему трезветь я начал после того, как случайно попал в еврейскую семью Фишманов, там я неожиданно увидел, что худенький пацаненок, с большими как вареники ушами, мой ровесник, которого звали Харик, очень конопатый (еще больше конопатый, чем я),
В раннем детстве, как известно, закладываются не только основы любви к себе и окружающему миру, но и критическое отношение к себе, умение задавать самому себе не только лояльные, но и нелицеприятные вопросы. Закладывается и умение всё анализировать, взвешивать все плюсы и минусы и производить самооценку. И всё это происходит не спонтанно и возникает не вдруг, а в результате многочисленных и длительных контактов не только с родными, теми, кто тебя безоговорочно любит, но и с другими людьми, в том числе с недругами и просто с инакомыслящими, а также – в результате последующих вынужденных размышлений и попыток самоанализа.
Привычки к самоанализу желательно осваивать как можно раньше и практиковать самооценки как можно чаще, однако заниматься глубоким системным анализом собственной деятельности следует не слишком часто, может быть, раз в год или раз в квартал (в целях сбережения собственной психики от ненужного напряжения и травм).