Николай Переяслов – Живая кровь поэзии. О стихах поэтов СНГ и России (страница 4)

Ну за что на него ополчилось всё страшное зло, что на этой планете исхода себе не нашло? Он от холода, бедный, в нетопленой хижине мёрзнет… Но для милой на сердце – всегда сберегает тепло!

Наряду с такими стихами-шкатулками с «потайным дном», поражающими читателя неожиданно возникающими в последних строках оригинальными и запоминающимися выводами, есть в книге Мухаммата Мирзы одно простое на вид четверостишие, которое, казалось бы, построено абсолютно без всякой опоры на столь характерную для его творчества игру в парадоксальность и представляет собой содержательно и философски одномерную картинку, по сути – мимолётно сделанный коллективный портрет некой человеческой общности, проживающей на другом берегу реки и принципиальным образом отличающейся от той, которая окружает автора на этом берегу (хотя именно о тех, кто находится на этом берегу, в стихотворении как раз ничего и не сказано):

За той рекой, за той рекой — народ какой-то не такой: там вам за так дают верблюда и до-о-о-олго машут вслед рукой…

Казалось бы, автор ни слова не говорит о том народе, что проживает рядом с ним на этом берегу реки, однако уже из одного только беглого упоминания о том, что на противоположном берегу – «народ какой-то не такой» (т. е. сильно отличающийся от здешнего), можно сделать вывод о том, что на этом-то берегу вам верблюда «за так» не получить ни при какой погоде, разве что за большущие деньги, и уж тем более не дождаться от окружающих проявления при расставании таких сентиментальных чувств, какие являются в ходу там, за рекой, – скажем, пожелания вам добра или счастливого пути… Словом – того, что было свойственно людям желать друг другу, когда наша страна воспринималась её гражданами как одна большая, одинаково доброжелательная ко всем своим детям, многонациональная семья.

(Образ реки будет довольно часто возникать в поэзии Мухам-мата Мирзы, выступая в качестве символа некой условной границы, способной в равной мере как разделять собой берега с народами и эпохами, так и сближать их – в зависимости от того, какую «программу» нравственного поведения задаём мы сами.)

Собственно, мы все сегодня оказались на одном берегу с поэтом, отделённые бурной рекой истории и времени от нашей общей, взрастившей и защитившей нас во время войны от врага, Отчизны.

За той, неостановимо убегающей вдаль рекой перемен остались наши славные предки, наши великие богатыри и пророки, наши герои и праведники, наши пахари, мудрецы и поэты, которые по крупице собирали и накапливали для нас высокий нравственный опыт, глубокую жизненную мудрость и ёмкую поэтическую образность.

За той условной рекой, разделившей своим руслом на изолированные участки единое некогда поле нашей отечественной культуры, оказалось сегодня для большинства жителей России и творчество писателей национальных республик, произведения которых последние годы почти не переводятся на русский язык, оставаясь неизвестными широкому общероссийскому читателю.

За той клокочущей рекой нахлынувшего на страну непонимания и раздора виднеются манящие и притягивающие нас луга, где всех ожидают любящие люди, где мы нужны и близки друг другу, а наши культуры связаны тесным и взаимообогащающим сотрудничеством. Там – наше место и наше завтрашнее будущее. Туда зовёт нас душа, но не пускает разлившаяся в половодье река:

За широкой рекой – берег с ивами дивно красив, там гуляют влюблённые, к ним на плотах переплыв. Но когда половодье – река разливается бурно и уносит плоты от затопленных водами ив…

Одной из самых отличительных особенностей поэтики Мухам-мата Мирзы является неразрывная сроднённость его стихов с татарским фольклором, выражающаяся в густой насыщенности каждого из написанных им четверостиший отзвуками и образами народных пословиц и поговорок. Некоторые рубаи кажутся буквально смонтированными из их частей, как сложные технические конструкции монтируются из отдельных деталей, что придаёт им дополнительную смысловую глубину, делает притчево яркими и философски многослойными. Однако эта характерная для самого автора особенность, придающая дополнительный художественный колорит его стихам, является главной трудностью для переводчиков его поэзии, так как далеко не все пословицы и поговорки татарского народа имеют свои эквивалентные варианты в русском языке. Так, например, если образы «змеиного мяса» и «птичьего молока» одинаково понятны русскому и татарскому читателю и являются для них символами чрезмерной роскоши, то бытующее в татарском народе наставление ребёнку не играть с огнём, чтобы не мочиться в штаны (видимо, от страха перед вырвавшимся из подчинения пламенем) в русском фольклоре своего отражения не находит, и потому не может быть переведено на русский язык в своём классическом виде.

Выбор альтернативы между буквальной точностью перевода и созданием равноценной в поэтическом смысле русскоязычной версии стихотворения стоит перед каждым переводчиком иностранной поэзии, и особенно актуальна эта проблема для переводчиков восточной поэзии, характеризующейся предельно утончённой образностью, философской глубиной и отточенностью смысловых формулировок. Выбирая вариант буквального «калькирования» текста, переводчик соблюдает протокольную идентичность своего перевода оригиналу, но утрачивает поэтическую красоту и художественность, а идя на зов красоты и художественности, рискует отступить от вложенной в оригинал ёмкости поэтических выражений.

Лично я, работая над поэтическими переводами, вижу перед собой в качестве первостепенной одну задачу – сделать так, чтобы переводимый мною поэт максимально звонко прозвучал на русском языке, пленил своим творчеством русскоязычного читателя, стал для него открытием и полюбился не меньше, чем любимые русские поэты. Исходя из этого, мне приходилось иной раз жертвовать формальной точностью перевода в пользу сохранения художественной ценности произведения, допуская, к примеру, утрату в стихах Мухаммата Мирзы характерной для него фольклорности, но передавая присущие его творчеству социальную остроту, философичность, лиризм, остроумие и стремление к предельному лаконизму и афористичности.

Конечно же, мне хотелось, чтобы поэзия Мухаммата Мирзы прозвучала в моих переводах на русский с максимальной полнотой и соответствием оригиналу, но сильнее всего мне хотелось, чтобы автора в России услышали, поняли, приняли и искренне полюбили…

Настоящая поэзия – всегда! – явление в высшей степени интернациональное, сохраняющее свою социальную, образную, этическую, философскую и культурную значимость при переводе на языки любого из народов мира. На какие бы темы ни писали великие поэты прошлого и их сегодняшние последователи, подлинная поэзия уже самим своим высоким духом, красотой художественных образов и философским проникновением в суть вещей работает на создание единой общечеловеческой культуры, понятных и близких всем ценностей и соединяющих разные народы образов. И блистательно сработанные рубаи Мухаммата Мирзы, скреплённые многовековыми традициями поэзии Востока, как надёжные доски подвесного моста повисают над бурно ревущими водами нашего века, зовя нас перейти разделяющую народы и культуры реку и шагнуть в своё завтра – на тот берег, где миром правит не политика, а поэзия, где царит не раздор, а задор, и где кумиром считают не хама, а Хайяма.

Вот такую удивительную силу имеют эти короткие, по-особому срифмованные четверостишия-рубаи, если они написаны настоящим, тонко чувствующим жизнь и слово, поэтом. Хотя на вид – всё это кажется так удивительно просто…

Слово настоящего поэта

Размышления над книгой М. Закирова «Родной дом»

(Уфа: «Китап», 2010)

Поэзия – это не игра и не развлечение, иначе бы поэтов не убивали на дуэлях и не ссылали на каторгу. Поэзия наполняет мир подлинной красотой и гармонией, делает людей чище, лучше, смелее, и люди вдруг видят, что они не враги друг другу, а братья по духу, и что отравляют этот мир и натравливают их друг на друга некие циники и лицемеры из числа тех, которые не любят и не понимают поэзию. Это они говорят, что стихи ещё никому не помогли стать богаче, а стало быть, их не стоит ни читать, ни издавать. (Не такие ли циники запрещали когда-то Батыраю петь его песни, забирая за каждую новую его песню живность из его стада?..) А если стихи заслуживают права на жизнь, говорят они, то только такие, мол, как у Бродского – чтоб никакой политики, никакой социальности, а один только голый синтаксис.

Но человеческое сердце не привыкло сопереживать синтаксису как таковому, оно отзывается на живые человеческие чувства, на боль и страдания, любовь и горе, на наличие (или отсутствие) у автора совести и человечности! Бродский интересен читателям только тем, чем он отличается от тысяч других поэтов, но эти тысячи могут быть интересны читателю только тем, чем они отличаются от Бродского. Тысячи Бродских – это катастрофа для любой национальной культуры! Как, наверное, и тысяча Пушкиных. Потому что поэзия – это, прежде всего, свой собственный путь.

Вот уже пятнадцать лет обозревая литературные процессы в российской глубинке и национальных республиках, я не мог не заметить того, что отличает эти процессы от развития литературы в Москве и центральных регионах России. А именно. Если литература российских столиц, в силу их более тесных контактов с культурой Запада и более сильным влиянием на столичных писателей законов книжного рынка, акцентирована, главным образом, на поисках новых литературных форм и обновлении художественных средств, то литература российской глубинки и национальных республик говорит, в первую очередь, о проблемах реальной жизни человека, о том, что действительно близко нашим современникам, и о чём у людей сегодня болит душа. Новая художественная форма – это прекрасно, но если она не несёт в себе глубоко народного содержания, то эта форма будет таким же точно обманом, как заполонившая наши прилавки соевая колбаса – красивая на вид, но совершенно бесполезная и ненужная организму.