Николай Переяслов – Перед прочтением — сжечь! (страница 33)

Не знаю, почему, но мне последнее время стало здесь как-то очень неспокойно. То начали чудиться какие-то страшные крики в ночном лесу, то мерещится, что над садом висит какое-то огромное чёрное блюдо, а то как-то раз ни с того ни с сего возникло неистребимое ощущение, что в старом бабушкином шифоньере сидит ужасный Бука, который только и ждёт ночи, чтобы меня зарезать. Я даже перебралась с того вечера к ней на кровать, так что мы теперь спим, словно две подружки, под одним одеялом.

Ну, а вчера ночью я увидела просто-таки кошмарный сон, в котором мне явился твой друг Виталька с наполовину снесенной выстрелом головой. Он сказал, что я была права, и вам не надо было связываться с тем стариком из гостиницы. Потому что, мол, купленное у него мини-издательство — это изделие не человеческих рук, а продукция инфернального мира (я привожу тебе буквальные Виталькины слова), и если его немедленно не остановить и не уничтожить, то Красногвардейск скоро погрузится в пучину крови и страха.

Ты помнишь, я тоже тебя отговаривала от издания кинговских ужасов — но ты меня не послушался, и книги, воспевающие нечисть, отправились в свет. Не от них ли теперь расползается по району эта пугающая аура предоущения некоего грозящего всем нам кошмара? Боюсь, как бы она не стала причиной какого-нибудь массового психоза и не толкнула людей на реальные преступления. Ведь при нынешнем уровне нравственности (от которой уже ничего не осталось) и почти всеобщей озлобленности населения на свою безрадостную жизнь, всего-то, может быть, только и нужен небольшой психический импульс, чтобы кошмар приобрёл характер неостановимой цепной реакции.

Впрочем, я тебе говорила обо всём этом ещё в самом начале вашей затеи, так что не буду повторяться ещё раз. Просто посмотри внимательно вокруг себя, и ты сам всё увидишь. Вон — пришла только что баба Зина и рассказывает, что вблизи окрестных деревень начали находить трупы людей с прокушенной шеей. Говорит, что ни в одном из них не осталось ни капельки крови, и только в районе сонной артерии видны четыре маленькие, но глубокие, словно от удара шилом, дырочки. В народе эти происшествия уже успели получить довольно красивое название — „укус ангела“. Если не ошибаюсь, то так же называется и роман какого-то из модных питерских писателей, группирующихся вокруг издательства „Амфора“ — то ли Пола Кресалова, то ли Павла Красавина…»

Над головой послышался какой-то непривычный стрекот и, взглянув вверх, я увидел, как, вынырнув из-за городских крыш и едва не цепляя колёсами за верхушки тополей, на площадь перед районной Администрацией сел лёгкий одномоторный самолёт «Сессна-Скаймайстер-337» с хвостовым номером Н101БЛ и красной полосой на борту. Площадь лежала прямо передо мной, как сцена, поэтому я мог спокойно наблюдать, как он крутится по ней, гася инерцию пробега, и хорошо разглядел всё, что было написано на его белом корпусе.

«Это ещё что за очередной Руст?» — подумал я, вспомнив о немецком авиалюбителе, посадившем в начале перестройки примерно такой же самолётик прямо на Красную площадь в Москве. Тогда это дало возможность Горбачёву снять со своих постов всех неугодных ему генералов и прибрать таким образом к рукам Советскую Армию, представлявшую на тот момент самую большую помеху в затеваемом им разгроме СССР — гораздо даже большую, чем Коммунистическая партия. На партию-то у перестройщиков имелся чуть ли не вагон компромата — её можно было обвинить в потакании сталинским репрессиям, вытащить на свет Божий сфабрикованные политические процессы 30-х годов, сделать виноватой в перегибах коллективизации и голоде 1933 года, навесить на неё многомиллионные жертвы ГУЛАГа, уничтожение лучших представителей интеллигенции и обвинить в целой массе других неприглядных дел, которых у неё, как у любой политической силы, немало поднакопилось за семидесятилетнее шествие через историю. А вот Красная Армия имела в сознании народа образ чистый и незапятнанный, она принесла стране великую Победу — а это было понятие святое. Поэтому, скорее всего, и был придуман этот трюк с посадкой вражеского самолёта в самом центре советской столицы, чтоб все увидели, что наши генералы — это никакие не герои, а перерожденцы, для которых главное дело — строительство своих загородных дач, которое они ведут силами непомерно раздутого стройбата, тогда как обороноспособность страны уже давно представляет собой откровенную фикцию, так что без перестройки Вооружённых Сил нас скоро можно будет брать, как говорится, голыми руками.

Ну, к чему привела нашу Армию эта самая перестройка и как она повысила её обороноспособность, сегодня хорошо видно по одетым в какие-то экзотические лохмотья солдатам, уже восьмой год воюющим в Чечне против двухсот боевиков Басаева и Масхадова, а также по ставшим почти ежедневными сообщениям о том, что из такой-то части сбежал очередной военнослужащий с автоматом и полным боекомплектом…

Однако же всё это представляет собой последствия посадки Рустом своего самолёта именно в матушке-Москве, на виду у всего цивилизованного мира, а какой смысл было плюхаться кому-то здесь, в центре неведомого ни одной собаке райцентра, я не представляю. Может быть, правда, таким образом доставляют сейчас спецпочту для главы Администрации? Но почему тогда никто за ней не идёт, да и из самолёта никто не показывается?.. Хотя нет, вон едет милицейский «форд», причём за рулём, если не ошибаюсь, находится сам полковник Дружбайло. Ну, точно, он — Мирон Трофимович… Сложив вчетверо недочитанное Светкино послание, я сунул его в наружный карман куртки и уставился на застывший посреди площади силуэт «Сессны».

Машина тем временем подъехала почти впритык к самолёту и остановилась. Открыв дверцу, Мирон Трофимович с некоторой вальяжностью ступил на площадь и, подняв тяжёлую руку, побарабанил кулаком по корпусу «Сессны». Я не успел заметить, откуда выпрыгнул хозяин самолёта, но почти одновременно со стуком по борту перед Дружбайло появился угловатый высокий человек в чёрном костюме и накинутом поверх него чёрном плаще, из-под которого при каждом движении вспыхивала блестящая ярко-красная подкладка. «Наверное, насчёт какого-нибудь авиационного шоу прилетел договариваться, — предположил я, глядя на это то ли артистическое, то ли циркаческое одеяние. — Хотя после того, что случилось на показе „Вест-Оста“, народ, скорее всего, даже и слушать ничего не захочет ни о каких представлениях. Это же всё равно, что на похороны близкого вам человека пригласить не батюшку для отпевания, а рок-группу „На-На“ или комика Михаила Жванецкого…»

Я сплюнул в сторону и опять посмотрел на площадь. Дружбайло и пилот «Сессны» всё еще разговаривали возле самолёта, при этом Мирон Трофимович медленно листал какие-то предоставленные ему бумаги, переворачивал их и смотрел с обратной стороны, поднимал напротив солнца и разглядывал их напросвет, а затем сделал широкий жест рукой в сторону своей машины, и они с прилетевшим господином в чёрном уединились в «форде». Нет, я не хочу возводить на полковника напраслину и утверждать, что он вымогал от аэроартиста взятку, хотя я и видел через открытое окно «форда», как тот лазил во внутренний карман своего фрака, вынимая из него то ли портмоне, то ли большой тёмный конверт, а затем что-то отсчитывал и передавал Дружбайло. Как бы там ни было, а минут через десять обладатель чёрного с красным подбоем плаща вышел из дружбайловского «форда» и, благодарно раскланиваясь, помахал рукой вслед разворачивающейся и уезжающей машине, а затем как-то сверхловко вспрыгнул на крыло своего самолёта и исчез в его чреве. Посидев ещё некоторое время на скамейке и убедившись, что ничего здесь больше происходить не будет, я поднялся с места и двинулся дальше по улице к своему подвалу.

Дойдя до ближайшего угла и повернув на улицу 50-летия Потребкооперации, я вдруг почувствовал неудержимое желание сходить «по-маленькому» и завертел головой в поисках туалета. Видимо, та большая чашка кофе, которую я выпил сегодня утром, сидя в трусах на своей кухне и ещё не зная о поселившемся в моей раковине пальце, уже прошла весь путь по желудочному тракту и теперь срочно просилась куда-нибудь дальше. Увидев дверь Красногвардейского Торгового техникума, я, не раздумывая, шагнул внутрь и, миновав пустую по причине летних каникул вахту, метнулся по коридору в поисках туалета. Как я и предполагал, в самом его конце обнаружилась по правой стороне выкрашенная серой краской дверь с большой зеленой буквой «М» вверху и отпечатками подошв мужских ботинок на нижней половине, из чего можно было заключить, что будущие работники торговли открывали её не иначе, как ударами ноги, отрабатывая таким образом ещё и владение системой каратэ. Последовав их примеру, я небрежно пнул дверь кроссовкой и вбежал в помещение туалета. И тут же услышал чьё-то недовольное громкое рычание, доносившееся из-за поворота, за которым начинались кабинки и писсуары. Сделав два осторожных крадущихся шага, я опасливо выглянул из-за угла и чуть не обмочился от страха. Посредине пустого туалета, прямо на коричневом кафельном полу, возлежал здоровенный полосатый тигр и, нервно подрагивая верхней губой с натопорщенными длинными усами, издавал сердитое рычание, обнажающее острые белые клыки. Это не было галлюцинацией, тигр был самый что ни на есть настоящий — я даже успел заметить, как из его пасти вытекла струйка слюны и, медленно свисая вниз, дотянулась до самого пола и, шлепнувшись, образовала там небольшую продолговатую лужицу.