Николай Переяслов – Перед прочтением — сжечь! (страница 32)
Посмотрев при входе в висевшее прямо напротив дверей зеркало, я увидел там своё бледное небритое лицо с тёмными кругами у глаз, и подумал, что Светка была не так уж и не права, когда старалась отговорить меня от участия в выпуске сочинений Кинга. Да что там — «не так уж»! Она была стопроцентно права, предчувствуя сердцем ту беду, которую таила в себе наша невинная, на первый взгляд, затея. Вон — теперь уже я и сам вижу, что слово оказывается способным распрограммировать себя в самые настоящие, ощущаемые на собственной шкуре, вещи. Я ведь сразу обратил внимание на какую-то нереалистичность того идиотского ружья, из которого Хаврюшин выстрелил там возле лужи в Витальку, и Лёха потом подтвердил мою догадку, сказав, что это действительно была не то, чтобы существующая в природе модель оружия, а только её представляемый демоном
Я взял с полочки зубную щетку и наполовину уже выдавленный тюбик пасты «Blend-a-med» и, потянувшись рукой к белому с голубой точкой посередине вентилю открывания холодной воды, бросил мимолётный взгляд в чашу раковины. И едва не выронил из рук и щётку, и пасту.
Из сливного отверстия раковины высовывался длинный бледноватый палец с острым загибающимся ногтем на конце. И этот палец беспрерывно шевелился, ощупывая гладкую керамическую поверхность вокруг себя, отчего ноготь издавал омерзительные скребущиеся звуки.
Я отступил шаг назад и перевёл дыхание. Это что же такое? Я начинаю сходить с ума, так что ли? Ну и дела…
Я медленным взглядом обвёл стены ванной. Вот отставшие и завернувшиеся на краях от жары и влаги чешуйки белой эмульсионки, вот два тёмных квадрата на месте отвалившихся да так и не прикленных мною назад плиток — всё вокруг было, как всегда, и только в раковине…
Осторожно вытянув шею, я заглянул за белую керамическую кромку. Там было пусто — никакого пальца. Да и откуда он мог там появиться, в самом-то деле? У меня, наверное, и правда за последние дни немного поехала крыша, так что надо серьёзно брать себя в руки.
Я решительно подошёл к умывальнику, крутанул ручки крана и пустил воду. Потом выдавил на щётку тонкую змейку пасты из тюбика и наклонился над раковиной. Ну вот, никакого скрюченного ногтя, всё это мне только померещилось, а на деле…
И в это самое мгновение из тёмного сливного отверстия стремительно выскочил длинный мокрый палец, явно целящийся мне в глаз с намерением его выколоть. К счастью, я успел вовремя среагировать на эту выходку и отпрянул шага на полтора назад, так что этому гаду удалось лишь немного поцарапать мне на левой скуле кожу, и только.
— Ни фига себе, блин! — выкрикнул я, хватаясь в испуге за щёку и пока ещё, собственно, не осознавая, кому я адресую свои гнев и возмущение. — Вот это номер! Откуда здесь взялась эта хреновина, ёлки-моталки?..
Однако, спохватившись, что отвечать мне тут всё равно некому, я в замешательстве замолчал. И вскоре почувствовал, как по телу начинают расползаться парализующие мурашки страха. Надо было сделать всего только два — два с половиной шага, и я бы уже был в коридоре, а там… Что бы я сделал, окажись с наступлением этого самого
Неужели же это не сон, и вся эта чепуха происходит сейчас на самом деле?
Я напряг слух и услышал, как у кого-то из моих соседей играет за стеной магнитофон, я даже различил песню, которую там сейчас крутили — это была самая знаменитая вещь Джо Дассена под названием «Et Si Tu N’existais Pas», переводимая на русский язык как «Если бы тебя не было». Помнится, когда я ездил в Москву, чтобы заказать там вступительную статью к ещё только затеваемому нами в те дни собранию сочинений Кинга, на станции «Павелецкая» в вагон метро, в котором я ехал с вокзала в Союз писателей России, вошёл какой-то усатый мужик лет пятидесяти пяти и, вынув из потёртой черной сумки такой же потёртый чёрный кларнет, начал просто-таки с офигенной печалью выдувать из него эту самую мелодию. Я тогда так расчувствовался, что даже бросил ему в эту его чёрную сумку горсть мелочи, рублей, если не ошибаюсь, на десять… Боже мой, сколько же времени прошло с того дня, когда я стоял перед красивейшей церковью Николы в Хамовниках на Комсомольском проспекте или разговаривал с одетым в красную жилетку критиком Дударенко? У меня было такое ощущение, что всё это происходило со мной когда-то в далекой-предалекой молодости, и с той поры миновало уже целая бездна лет. Я даже опять посмотрел на себя в зеркало, чтобы убедиться, что я уже давно стал седым и старым, но его поверхность отразила ту же самую физиономию, что и десять минут назад, только, может быть, несколько более испуганную. Опустив взгляд чуть пониже, я увидел раскачивающийся над краем раковины перемазанный в зубной пасте палец. Увы, он никуда за это время не исчез, и даже ещё на несколько сантиметров вырос…
К сожалению, это было не сумасшествие.
Делать было нечего, я решительно перекрестился и, в два счёта проскочив мимо умывальника, захлопнул за собой дверь ванной комнаты. Потом защёлкнул её на плоский металлический шпингалет (впрочем, настолько символический, что его мог бы выломать и ребёнок), торопливо ополоснул под кухонным краном лицо, поглядывая, как бы не вылезло чего-нибудь ещё и из этой раковины, затем одел рубашку, джинсы и парусиновую куртку, зашёл в туалет и перекрыл там на магистральной трубе вентиль, чтобы остановить открытую мною в ванной холодную воду, после чего взял с собой на всякий случай документы, деньги и кое-какие фотографии (пусть хоть самое необходимое будет со мной) и вышел из квартиры. Как быть дальше, я пока что не знал, но от одной мысли, что, придя вечером домой, я застану там разросшийся, точно гигантский солитер, и свившийся по всей квартире в пружинящие, как спираль Бруно, клубки тысячесуставный палец, меня чуть не вырвало. Отгоняя от себя это омерзительное видение, я стремглав скатился по лестнице на первый этаж, но всё-таки остановился внизу, чтобы проверить почту. Я уже давно не выписывал ни одной газеты или журнала, но привычка заглядывать каждое утро в почтовый ящик оставалась неистребимой.
Вот и сегодня я не смог удержаться от того, чтобы не посмотреть в свою выкрашенную тёмно-синей краской жестяную коробочку, отомкнув которую маленьким железным ключиком, увидел перед собой белый прямоугольник конверта. Это было прибежавшее вслед за мной из Заголянки письмо от Светки, и я опять подумал, как далеко вдруг отодвинулись во времени и наши с ней купания в Хлязьме, и сумасшедшие ночи на сеновале, и сиживания у ворот на скамейке, над которой, словно
Я вышел из подъезда и неторопливо побрёл по улице в сторону нашего подвала. Вокруг, казалось, текла всё та же привычная жизнь, что и раньше, как будто не было ни расстрела местной литературной студии, ни исчезновения части районного руководства, ни абсурдного захвата заложников в клубе швейной фабрики… Разве что людей на улицах стало как-то поменьше, а те, что попадались мне навстречу, с явной опаской оглядывали каждого встречного прохожего, стараясь побыстрее проскочить мимо или свернуть куда-нибудь за угол. Пересекая одну из поперечных улиц, я бросил взгляд в её глубину, и мне вдруг померещился промелькнувший в самом ее конце ярко-красный фургон с высовывающейся из люка в его крыше фигурой с дрбовиком в руках, но я не могу сказать с уверенностью, что это так и было на самом деле, а не просто показалось мне после нескольких суток моего бреда и сегодняшнего ужасного утра.
Дойдя до центральной площади города, я свернул в небольшой зелёный скверик, разбитый неподалеку от шестиэтажного здания районной Администрации (до перестройки в нем располагался райком КПСС) и, присев на выкрашенную нынешней весной в зелёный цвет скамейку, надорвал с одной стороны конверт и вытащил из него письмо.