Николай Павлов – Граница надежд (страница 53)
«Не заставляй меня думать, что ты способна сдаться», — бесконечно повторяла я его слова и вдруг поняла, что возврата нет...
— Опять заснул! — подтолкнула меня Сильва утром и показала на медвежонка.
— А сейчас одевайся! — Я протянула ей новое платье. Сильва подбежала, взяла его в руки и закружилась с ним по комнате.
— Мы куда-то идем, мы куда-то идем! — кричала она и размахивала платьем. Мне удалось ее успокоить и начать одевать. Хотелось, чтобы Сильва выглядела наряднее, чем всегда. Потом я достала из гардероба свое платье, которое больше всего нравилось Велико, и тоже оделась. Зачесала волосы назад, причесала и Сильву. У меня волосы черные, а у нее — каштановые, как у отца. Но у нас обеих они длинные, волнистые.
— Так и пойдем. Пусть нас в таком виде сфотографируют.
— А мишка? — дернула меня за платье Сильва.
— Он спит.
— Ну ладно, пусть спит. Потом я расскажу ему, куда мы ходили. — И она остановилась в дверях, готовая идти.
Улицы были безлюдныю То ли холод прогнал людей, то ли у всех были свои заботы... Сильва была веселая. Такой же была и я когда-то в детстве. Все тогда называли меня веселой шалуньей.
Сильва бежала впереди меня, пытаясь поймать клубы пара, который она выдыхала.
— Дым, дым! — кричала она и старалась схватить пар руками.
Мне уже не было грустно. Я оделась как для торжественного вечера. Редкие прохожие поглядывали на меня, некоторые даже останавливались, и Сильва тоже пристально рассматривала их.
Не было только Велико, чтобы он мог увидеть меня. Где он теперь? Я забыла дать ему носки. А он верхом на лошади... Безумец! Не думает о себе.
Мы подошли к фотоателье и остановились перед стеклянной витриной.
Я взяла Сильву за руку, и мы вошли. Она словно только теперь начала понимать, что в этот день мы сделаем что-то исключительное, и с радостью, прижавшись ко мне, спросила:
— И меня тоже?
— И тебя.
— Одну?
— Нет, нас вместе. Ты улыбнешься, правда? — спросила я.
Она только кивнула мне головой.
— И еще прижмешься к маме.
— Крепко! — шепнула Сильва и прильнула ко мне.
Фотограф осмотрел нас, поставил так и этак, наконец сказал:
— Вот так, это уже что-то. Стойте. Не шевелитесь!
От напряжения Сильва впилась ногтями в мою руку, а я думала о том мгновении, когда сюда придет Велико, чтобы забрать снимки... Может быть, я жестокая, но это было моим последним желанием. Пусть он всегда видит меня такой, какой я была при нашей последней встрече. И я не стану старше ни на один год, ни на один месяц...
Потом мы снова вышли на улицу. Сильва тащила меня от одной витрины к другой. Она все тыкалась в грязные стекла и требовала, чтобы я купила ей то одно, то другое. И я покупала, дарила ей радость, которой суждено было через мгновение исчезнуть, потому что Сильва тут же забывала свои желания.
В уличной суете я не заметила, что за нами следом идет моя тетя. Когда мы зашли в небольшую кондитерскую, чтобы я могла удовлетворить очередную прихоть Сильвы, моя тетя вдруг возникла передо мной и спросила, не занят ли свободный стул.
Мы сели друг против друга. Она смотрела на меня долго, не говоря ни слова. Ела пирожное, и только когда мы собрались уходить, спросила:
— Ты все обдумала?
— Что именно? — ответила я вопросом на вопрос.
— Раз ты меня не выдала, значит, ты думала...
— Да. Я долго размышляла над тем, какие цели ты преследовала, когда передавала Драгану письма от Ганса.
— Я тебе сказала, что ни перед чем не остановлюсь.
— А если и я поступила бы так же, как ты? Если бы я рассказала о тебе, о твоем шантаже?
— Я была уверена, что ты этого не сделаешь. Тебя всегда будет удерживать эта красавица, — кивнула она на Сильву.
У меня потемнело в глазах, и я непроизвольно сжала руку ребенка. Сильва посмотрела на меня с удивлением и чуть не вскрикнула от боли.
— У тебя нет иного пути. Ты должна идти с нами, — понизила голос Стефка. — Любишь мужа, боготворишь ребенка... Если не пойдешь с нами, простишься с обоими. Нет, нет, ты еще поживешь, но потеряешь их. А если будешь с нами, все останетесь живы.
— Чего вы хотите от меня?
— Сегодня ночью мы уходим. Скажем, что мы ищем твоего мужа. Если доберемся до границы, мы расплатимся с тобой. Останешься довольна. А если решишь быть с нами, в Швейцарии тебя озолотят.
— Когда мы отправляемся? — спросила я, не глядя на дочку.
— Вечерним поездом, в двадцать один час. Потом будем передвигаться в зависимости от обстановки. Ты жена офицера, партизана. Муж твой находится на границе. Тебе повсюду окажут содействие. Сейчас самый подходящий момент.
Меня поразила ее осведомленность.
— Ждите меня на вокзале! — сказала я после долгого раздумья.
— Так придешь?
— Ты же знаешь, что я никогда не нарушаю свое слово.
— Знаю. Знаю и радуюсь этому.
— И я радуюсь... — Мне захотелось высказать ей все свое презрение, но я не сумела сделать это. Сильва вышла на улицу, и я заторопилась за ней следом. Тетя осталась неподвижно сидеть у стола. Вероятно, отдыхала, добившись такого успеха.
Сильва лепетала о чем-то, но я не слушала ее. Охваченная тупым безразличием, я плелась наугад, без единой мысли в голове. Возможно, я так и скиталась бы весь день, но девочка закричала:
— Пришли! — и начала тянуть из моих рук покупки и складывать их на ступеньках.
Я повернула ключ. Дверь распахнулась, и мне показалось, что я вошла в чужой дом.
Дома было тепло, очень тепло, а я дрожала, и сердце у меня трепетало. Бросила пакеты и снова вышла на улицу. Учреждение Драгана находилось поблизости... Всего два слова, и конец. В тот момент я не думала ни о Велико, ни о Сильве. Думала о себе, о своей жизни, о своей правде, которая меня привела сюда. Если я изменю ей, что останется от меня? Буду существовать, и больше ничего...
Сильва за что-то рассердилась на меня, но я не обратила на нее внимания.
На столе увидела карандаш и белый лист бумаги. Села за стол и долго думала. Потом написала: «Велико, дорогой мой...»
И словно что-то прорвалось в моей груди, и рука сама собой начала выстраивать мои мысли в строчки. Я рассказала ему все, как было. И о своем решении ему написала, и о своей любви, и обо всем...
Как же коротка человеческая жизнь! Ее можно описать на одном листке бумаги...
Нижняя губа у меня разбита, голова раскалывается от напряжения. Хотя это и не положено, я сам пошел во главе поисковой группы, сжимая в кармане ключи от только что предоставленной мне квартиры. Я все время думал о Венете, ради которой мне хотелось жить, а за моей спиной стоял и ждал Драган. Я просто обязан был вернуться живым, чтобы еще раз встретиться с ним и выяснить, о чем он думал в то время, пока длился поиск.
Голос мой, когда я приказал «диверсантам» сдаться, прозвучал странно. Так сказал Марков, когда все кончилось. Я этого не помнил. Запомнил лишь, что, как только заметил яму и копошившихся в ней людей, крикнул...
А что касается последующего ощущения, когда мы стояли во весь рост один против другого и я увидел слезы в глазах ефрейтора из разведки и его раненую руку, то обо всем этом я не мог бы рассказать обычными словами. Мы перевязали его, а я искал следы от пуль, осматривал ободранные стволы сосен.
Кто же нас послал стрелять друг в друга?.. Это было чудовищно...
Велико сказал, что глупость Прангова взбесила Драгана. Поручик Дишлиев подсел ко мне и насмешливо проговорил:
— Да, здорово получилось, ничего не скажешь! Своими же камнями по собственной башке. Над этой ситуацией надо бы задуматься.
Мне было хорошо оттого, что Дишлиев находился рядом со мной, мы с ним словно слились в одно целое.
Приближалась полночь, и батальон зашевелился, как муравейник перед бурей. Давно миновало время вечерней поверки, но никто не возвращался на сеновал.
Я подтолкнул Дишлиева, и он меня понял.