Николай Павлов – Горячее лето (страница 5)
— Отчего же, когда полезно.
— С вами я не намерен спорить! — вскипел Хазаров, делая ударение на первом слове.
— Воля ваша, — перебил его Карпов, чувствуя напряжение, какое испытывал бывало перед боем на франте. — Ваша воля, товарищ Хазаров!
— Воля моя. Вы все на свете перепутали, юный строитель! — кричал начальник. — У нас мелкие объекты! Овчинка выделки не стоит. Механизация — не самоцель. Мне рентабельность нужна! Да и силовой электропроводки на поселке нет.
Карпов махнул рукой и вышел. Даже на улицу доносился могучий бас разбушевавшегося Хазарова.
«Пожалуй, перехватил на первый раз, — размышлял, остывая, Карпов. — Хазаров знает и верит. Он чувствует, что и как надо. Уж лучше этот крутой кипяток, чем кислая правильность Мироненко».
Возвращаясь на стройку, Карпов увидел возле одного из домов с лавой стороны улицы фанерный щит, прибитый к двум свежеоструганным кольям. На щите крупно было (написано обязательство бригады каменщиков Костюка. Внизу приписка: вызываем бригаду Егорова.
«Рука Березова, профорга. Выстрел в белый свет. Требуют соревнования — вот оно, пожалуйста, — с холодной иронией подумал Карпов. — Форма торжествует»…
Костюк работал на кладке. Ветер путался в черных густых волосах, этого очень смуглого, высокого человека. Временами Костюк резким поворотом головы откидывал волосы, продолжая безостановочно укладывать шлакобетонные камни.
В чертах Костюка было что-то неуловимо восточное. Должно быть, такое впечатление создавали глаза — черные, мрачноватые. Лет ему, вероятно, около тридцати.
— Не скучаете? — спросил Карпов, кивая, как старому знакомому, превозмогая свое скверное настроение. — На Степном не скучно?
Костюк пожал плечами:
— С завода сюда перевели. Какая разница — где работать.
Карпов глазами указал на фанерный щит.
— Это Березов за нас сочинил, — сказал Костюк равнодушно.
Он поднял камень, словно любуясь им. Часть камня, косо срезанная падающим из-за плеча каменщика солнечным лучом, слегка голубела, а другая была темно-серой, матовой. Точно рассчитанным, коротким движением он положил на стенку шлакоблок и слегка придавил его сверху. Потом посмотрел на Карпова.
«Рисуется? — подумал тот. — А ловок. Хазаровской, видать, хватки человек».
V
Апрельская пора. Островерхие травины, проткнувшиеся из земли. Треснувшие тополевые почки. Лужи, пленившие солнце. Скворцы, приветствующие родину радостными кликами…
Весной Мироненко чувствовал себя немножко деревенским. Ведь и травины, и почки, и лужи, и скворцы приходят из детства, из степного села, от одинокой березы возле хаты-мазанки, от дуплянки для птиц, водруженной на самой макушке той березы. Они приходят каждый год. Даже на фронте приходили. В апреле сорок пятого на Дунае дуплянка снилась.
«Годы приносят опыт. Годы приносят старость», — прочитал Мироненко однажды в какой-то книжке, и слова эти запомнились. Весна принесла глухие боли в крестце. Как перед дождем — так ноет поясница неотступно. В первый раз это случилось во время разговора с молодым специалистом Карповым.
А дочка зачастила в спортзал «Спартака» — баскетбол, тренировки, встречи, блеск в глазах: мы им дали прикурить! Фу ты — «дали прикурить»…
На посевную со стройки возьмут сотни три рабочих — как выполнять план? В горкоме жмут: темпы! Давай, наращивай темпы!
И бед у людей с приходом весны не поубавилось: рушатся подмываемые вешними водами землянки, протекают бараки, тощими стали продовольственные карточки. Все это в парткоме собирается, как в фокусе.
Откровенно говоря, Мироненко казалось, что Карпов должен зайти в партком снова. На худой конец, хотя бы за откреплением с партийного учета. Он не появлялся. Тревога, оставшаяся после беседы с ним, не гасла. Ведь в самом деле на Степном трудная обстановка. «Ничего, надо ухватиться за основное звено, — успокаивал себя Мироненко, — и вытащить всю цепь. Основное звено — это завод».
Карпов тем временем писал заявления. Напишет и носит в кармане день, а вечером порвет: не те выражения, злости мало, одна горечь. Потом решился, пришел в приемную начальника стройуправления, положил заявление на секретарский стол и поспешно ретировался. Хорошо, что приемная была пуста. Не хотелось вопросов и осуждающих взглядов. Что-то тягостное, дезертирское ощущал Карпов в своем поступке. Проходя мимо парткома, он подумал: «Сюда я больше не ходок».
На Степном у своих домов встретил Семкина.
— Платон Петрович в контору требует, — сказал тот.
Хазаров был в хорошем расположении духа. Он посмеивался и шутил. Ни капли не смущаясь, заявил, что добился согласия стройуправления дать силовую электропроводку к растворомешалкам, и приказал Карпову командовать их запуском.
Карпов был озадачен. Он хотел отказаться, но смолчал.
Вечером домой принесли сразу две телеграммы, обе — из Ленинграда. Ася звала возвращаться, мама сообщала о выезде к нему… Карпов смотрел на телеграммы с испугом.
Вот кончится война… Вот закончу институт… Последующее время неизменно рисовалось в сиянии и сверкании, в предчувствии счастья, в радостях большой любви и захватывающей дух работы, в неизбежно грядущем успехе. А жизнь взяла да и завернула куда-то в закоулок.
Первым ощущением был протест. Обратный путь к Асе заказан. Потом промелькнула жалость к ней и к себе: зачем давить любовь? Не справедливее ли дать ей свободу — пусть ведет, куда хочет!
А мама уже на пути в Сибирь. Из Ленинграда — в Сибирь! Добровольно. Увы, не совсем добровольно — вслед за сыном. За тем самым сыном, который здесь успел подать заявление об уходе…
Утром Владимир Карпов пошел не на работу, а в стройуправление. Он шагал быстро, не разбирая дороги. Ворвется к управляющему Боровому и… Дальше он ничего не формулировал: пусть выльется все, что чувствуется.
Вошел в приемную и увидел секретаршу, молодую женщину. Она, склонившись над столом, писала левой рукой. Блузка голубоватой белизны подчеркивала матовую смуглость шеи и лица. В профиль оно строгостью и правильностью рисунка напомнило ему Асю.
— Слушаю вас, товарищ.
Она распрямилась, и Карпов увидел, что секретарша однорукая: правый рукав блузки аккуратно подвернут и подколот.
— Товарищ?.. — вопросительно повторила она, видя замешательство посетителя. — Ага, понимаю: вы товарищ Карпов.
— Я передал заявление на имя Борового.
— Да, помню. — Она внимательно оглядела Карпова и вдруг сочувственно улыбнулась: — Вы его забрать хотите?
— Гм-м, если…
— Сию минуту узнаю.
Она скрылась за дверью начальника, потом вышла как будто бы опечаленная.
— Товарищ Боровой передал заявление в партком. Видно, вечером, когда меня уже не было.
Владимир почувствовал, что понравился секретарше. И она показалась ему симпатичной.
— Садитесь. Я до парткома дойду.
Владимир не успел и не посмел возразить.
Секретарша вернулась и сказала опять с огорчением и сочувствием:
— Оно у Мироненко в столе.
— Простите, — буркнул Владимир и поспешил уйти, озадаченный сочувствием, почти жалостью во взгляде женщины.
Сразу же по приходе на Степной он занялся растворомешалками. Он пробовал каждую гайку, каждую шестеренку. Стоит включить моторы — и растворомешалки завертятся. Он ощупывал их, как врач пациентов.
Хазаров не подходил ни день, ни два. Он только изредка посматривал издали да торопил проводку кабеля.
В работе сердце Карпова оттаивало, а вечерами снова поддавалось серой тоске.
VI
В тот день, когда была пущена в ход первая растворомешалка, пришел Мироненко, поздоровался, вынул из внутреннего кармана листок и молча подал Карпову. Тот также молча взял и сжал в кулаке.
В барабан строгими порциями подавались известь, песок. Вода из крана над барабаном текла ровной, поблескивающей струйкой. Загрузка закончена. Первый замес! Карпов включил рубильник. Запел мотор, набирая обороты. Завертелись шестерни. В барабане зашумело и забулькало — железные лопасти начали месить раствор.
Молодые рабочие стояли вокруг машины.
Когда открылся люк и из чрева машины потекла густая масса, раздались одобрительные возгласы.
Карпов в душе смеялся с беспощадной иронией, смеялся над всеми и над собой: пустили мешалку — и рады! Как бесконечно много и как, черт возьми, иногда мало надо людям…
А Мироненко вдруг нахмурился и пошел вдоль двух параллельно расположенных дощатых дорожек, по которым рабочие гоняли тачки: в одном направлении с раствором, в другом — пустые.
Владимир, конечно, сразу понял, отчего испортилось настроение у Мироненко: мешалки пустили, а развозка осталась кустарной. Тоже мне — механизация!
Карпов пошел за Мироненко. Тот разговора не начинал. Не хвалил, не бранил — молчал.
Подошли к двадцатому дому. Стены его поднялись едва-едва в рост человека.
Мироненко направился наверх.