Николай Павлов – Горячее лето (страница 14)

— На заводе! — послышался приглушенный, хрипловатый, точно простуженный, голос Проскурина. — Какое может быть сравнение.

— Это почему?

— Масштабность разная. У нас — кладка что ли? Сплошные простенки да углы. Мука. Развернуться негде. Я бы вот взял на месте инженеров и поставил один дом в десять этажей — от завода до колхозного поля! Никакой возни. В нем бы разместилось все население поселка.

— Погоди-ка, Петро…

— А я бы построил, — упрямо повторил Проскурин.

— Что, друже, тускло выглядишь?

Березов взял Егорова под руку, когда все разошлись.

— Гм-м… Рядом с тобой — все равно, как луна возле солнца.

— Отчего ты сегодня злой? Моя доска пришлась не по нраву?

Березов и Егоров были старыми приятелями. Не на первой стройке они работали вместе. Между ними издавна сложились добрососедские отношения. Они любили, подтрунить друг над другом.

— Председатель… Фигура! На глазах вырос, — с легкой иронией говорил Егоров, поднимая руку вверх, чтобы показать, какая перед ним «фигура».

— Добре. Сочно говоришь. Язык у тебя иной раз с искрой. Люблю. А кто языком — тот и на работе, — добродушно усмехался Березов. — Это, как правило.

— Где уж нам… В середняках ходим.

Они шагали по улице, продолжая ироническую перепалку. Березов старался попасть в ногу со своим низкорослым приятелем и все время сбивался.

— Хороший у тебя нрав, Егорыч, спокойный, кроткий.

— Душа радуется, когда начальство хвалит.

— Убрать бы у тебя Петьку Проскурина… Хочешь, похлопочу? И тогда тихая, безоблачная жизнь обеспечена.

— А ведь ты, кажись, палку перегибаешь, — заметил Егоров с сильной язвинкой в тоне. — Передвигать людей — не твоего профсоюзного ума дело. Боюсь, как бы Платон Петрович бока тебе не наломал… за превышение власти.

— А ну-ка, погоди шутки отпускать. Серьезный разговор есть. Слушай.

— Стоит ли? Досыта сегодня наслушался великомудростей.

— Ты с графиком Карпова знаком?

— Слышал.

— Слышал? Только-то? А вот Проскурин влезает в график по-настоящему. Болеет.

— Ты это к чему? — кинул косой взгляд Егоров.

— Да вот к тому… С Березовым готов полдня язык чесать, а как до дела — молчок? Неужели твою старую голову так-таки ни одна мыслишка не тревожит?

— Да ведь тревожить-то она тревожит…

— Насчет чего, к примеру?

— Ну, хоть бы взять междуэтажное перекрытие… Ведь щиты для него на площадке делаются — видишь, вон? Если бы эти щиты в деревообделочном цехе изготовлять — дешевле обошлось.

— Способнее? Так в чем же загвоздка?

— Кто ее знает… Не хотят, что ли, этак-то… Я в такие дела встревать не любитель. Начнут допекать…

— Боишься за свои бока? — критически насмешливо сверху вниз оглядел приятеля Березов. — В случае чего, зови. Явлюсь перед тобой, как лист перед травой!.. Пиши рацпредложение. Вот тебе блокнот и карандаш.

— Ишь ты… Председатель! — все еще с подковыркой, но и с невольным одобрением сказал Егоров, поддаваясь обаянию приятеля. — И ростом вышел. И голова на месте. И кровь, видно, с годами не стынет.

XVI

Ивянский сразу согласился с Карповым, что предложение Егорова интересно, что передать некоторые деревянные конструкции на серийное изготовление деревообделочному цеху наверняка целесообразно. И все-таки было очевидно, что главный инженер отнесся к предложению без всякого энтузиазма.

Он строгал карандаш узким перочинным ножичком с перламутровой ручкой. Острый, как игла, графит был достаточно длинен, а Ивянский все продолжал строгать и тщательно зачищать его. Владимир невольно следил за движением тонких, длинных, пальцев главного инженера. Такую руку называют «музыкальной». На какую-то секунду в воображении Карпова возник зрительный зал… На эстраде стоит Ивянский со скрипкой в руках. Благородные залысины чуть поблескивают в свете рампы. В черных волосах, как электрические искры, вспыхивают седины. Но вместо звука скрипки Карпов услышал голос:

— К сожалению, деревообделочный у нас крайне перегружен. Деревянные конструкции даже для завода не успеваем готовить.

— Значит, для поселка ничего сделать нельзя?

— Делаем. Очень много делаем. Хазаров готов совсем разорить нас, — пошутил Ивянский.

— Неужели вы нам совсем не поможете? — воскликнул Владимир. Он понимал, что Ивянский думает: «Можно так, но можно и по-старому».

— Поможем, конечно. Однако…

Перебил телефонный звонок.

— Простите, — кивнул Ивянский и взял трубку. — Алло-о… Я. Привет! У меня сидит Карпов, он пришел по этому же делу. Да, пока отказываю, Федор Иванович… Уж кто-кто, а вы-то знаете… Сверх всякой меры… — Ивянский рассмеялся, но вдруг стал серьезным. Теперь он только слушал, лишь изредка вставляя короткие замечания. — Хорошо, Федор Иванович, хорошо. Выясним возможности.

«Зайти в отдел к Мане? Ладно, в другой раз. Некогда сегодня».

Владимир не шел, а летел в деревообделочный с запиской главного инженера стройуправления Ивянского.

Начальник цеха, сутулый, тщедушный человек, с круглыми глазами и вздернутым носом, приветливый и радушный, выслушал Владимира с вниманием. Но когда дело дошло до записки Ивянского, начальник не подал никаких надежд: программа июня и без того на четверть увеличена по сравнению с маем. Проситель оказался назойливым. Начальник досадливо махнул рукой вдоль цеха:

— Пройдите на участок Антонины Федоровны. Убедитесь лично, если не хотите верить мне.

Цех чист, светел и душист. Воздух насыщен щекочущими нос смолистыми запахами. Повсюду дерево. Механические циркульные пилы с легкостью пластают древесину, точно белый хлеб. Тут и там веселые фонтаны опилок, гирлянды свежих стружек. Брусья и доски, рейки и дранка уложены аккуратными штабелями. Дверные полотна, длинные ряды рам стоят свежевыкрашенные, готовые занять свои почетные места в зданиях.

— Кто здесь Антонина Федоровна?

— Вы не знаете Антонину Федоровну? — удивился рабочий. — Вон там она.

В конце помещения Владимир подошел к пожилой, степенной женщине с папкой в руках и очками на носу.

— Простите, не вы ли Антонина Федоровна?

— Я? Я табельщица, а Антонина Федоровна — начальник участка.

«Должно быть, эта Антонина Федоровна у них светило», — подумал Карпов.

Мимо проходила девушка. Владимир сразу узнал в ней Тоню. Тоню, которая людей понимает… Карпов решил обратиться к ней за помощью — все-таки знакомый человек. Но его опередила табельщица:

— Антонина Федоровна, посетитель к вам.

Девушка неторопливо повернулась. Здесь она выглядела выше и стройнее. В позе, в жестах не было и намека на рисовку, которая иногда заметна у очень молодых людей, ставших начальниками. И в то же время в ней угадывалось ощущение собственной значительности. Лицо Тони показалось Владимиру красивым. Строгость шла к нему. Глаза смотрели серьезно. Брови над ними, узкие, черные, были неподвижны.

— Желуди садить не раздумали? — неожиданно спросила она. Улыбка едва-едва тронула губы и исчезла. — Имейте в виду, товарищ…

— Карпов.

— …товарищ Карпов, дуба в наших местах мало. Найти желуди не так-то легко. Задача сложная.

Скупую улыбку Владимир принял, как подарок. Ему хотелось, чтобы она повторилась.

— Целую аллею посажу, если под вашим руководством, — попробовал пошутить он.

Шутка не встретила признания. Он понимал, что получилось плоско, несолидно.

— Вы ко мне? — спросила девушка просто, но очень официально.

Карпов с сожалением и огорчением отметил, как высох ее голос.

— К вам… Антонина Федоровна.