Николай Павлов – Горячее лето (страница 13)

Игра обострилась. Теперь Длинный, как правило, мяч с центра переводил Семенову. Тоня стояла рядом с парнем в спартаковской футболке. «За кого она болеет? Надо спокойнее, у нас шесть очков в запасе. Полтайма осталось».

Владимир видел, что Семенов сильно дал ему мяч на выход. Вот хороший момент увеличить счет…

— Сам, сам бей, пятый!

Странно, голос негромкий, а и в шуме его слышно. Пристала, как банный лист… Неужели опять промешкал? Обойти этого защитника… Что это? Нет мяча в руках. Он стремительными передачами идет к чернявому. И гром голосов, и свист…

Длинный объявляет замену. На поле выходит единственный запасной игрок строителей, почти новичок в баскетболе. Владимир идет в раздевалку. Он понимает, что встреча проиграна. Смотрит на Тоню, встречает ее сочувственный взгляд. «Она смеет жалеть!..» В раздевалке машинально снимает кеты, надевает ботинки, выходит на свежий воздух.

— Вас, кажется, Владимиром зовут?

Он вздрагивает от этого голоса, оборачивается, видит Тоню, догоняющую его, и парня в спартаковской футболке, следящего издали.

— Не кажется, а совершенно точно.

— Вы не огорчайтесь. У вас получится. Тренироваться надо.

Им овладело тихое бешенство. Остановившись, он поглядел на нее в упор, спросил:

— Вы хотите меня проводить?

— Ух, вы какой… недотрога!

Она пошла рядом, подстроившись ему в шаг.

— Наши проиграли два очка и вылетели из розыгрыша кубка. Поражение… Я не люблю поражений. Вы — тоже.

— Как вы догадались?

— А я понимаю людей, — без тени смущения ответила Тоня.

Он бы расхохотался, да злость помешала.

— Вас там футболист ждет, — крутнул головой Владимир.

— Ничего, подождет, — с глубоким вздохом сожаления ответила Тоня, и это опять показалось Владимиру забавным, смешным. Горечь неудачи отлегла от сердца.

— Владимир, вы воевали — это страшно?

— Страшно.

— А если бы вас убили?

— Не играл бы сегодня в баскетбол.

— А если бы вы остались без ног, стали бы вы жить?

— Следующий вопрос мне ясен: а в чем смысл жизни?

— Такие вопросы задавать нельзя? Я иногда смотрю на инвалида, может ли он быть очень, очень счастливым? И не нахожу, что́ ответить.

— Вы ж людей понимаете…

— Людей понимаю, жизнь не понимаю, — сказала Тоня опять с глубоким вздохом. — До свидания. Приходите тренироваться.

Она не подала руки, быстро пошла обратно, к тому спартаковскому футболисту, наверное.

Воскресенье было испорчено, Карпов, недовольный собой, садился за графики потока и тут же бросал их. Вечером он собрался пойти к Мане, пригласить ее в парк. За окном, на закатной стороне неба, полыхали подвижные, тревожные багряные языки. Над ними, как дым, клубились облака. «Пятый, ты можешь быть очень, очень счастливым?» Закат разгорался, как костер: вот-вот посыплются искры. Идти расхотелось.

XV

— Пошли ты, пожалуйста, полдюжины мальчишек, — уговаривал Хазаров, — а этого не тронь. Много ли у меня таких?

— Хорошего-то и послать, — стоял на своем Березов.

— А комбайнера во время уборочной послал бы? — ядовито спросил Хазаров.

Березов добивался отсрочки отпуска рабочему, которому профсоюз решил выдать путевку в южный санаторий.

— Послал бы… если надо.

Хазаров вскочил из-за стола, кинулся к Березову, точно хотел выгнать его из конторки, но тот стоял, как скала, сложив руки на груди, загородивши своей огромной фигурой дверь — не сдвинешь, не перескочишь, не обойдешь.

— Значит, договорились, Платон Петрович?

— Ну и упрям! Не дай бог, — Хазаров тяжело опустился на стул.

— С кем поведешься, от того и наберешься, — невозмутимо парировал Березов.

— Но ты же наседаешь сверх всякой меры!

— О человеке разговор. Не страшно и перехватить.

«Тяжеленько разговаривать с Хазаровым, — размышлял Березов, выходя из конторы. — Впрочем, и Хазарову нелегко. Один за все в ответе… На юг путевка, в Крым, в Алушту. Черт возьми, а может, настанет время, когда заберу я Варю да сынов и махну в Алушту! Худеет Варя моя… Стоп, об Иване забыл поговорить».

Он вернулся к Хазарову и провел еще один тяжелый разговор. За умелого механика Хазаров сразу ухватился, но по мере того, как Березов «подбрасывал» ему одно за другим «особые качества» Агафоненко — инвалид, с чаркой дружит, с трех мест вылетал, — Хазаров закипал и фыркал, как перегретый самовар.

На стройке Березову стало сразу веселее. Знакомая обстановка, родные сердцу картины. Вон Петька Проскурин работает: на пользу ему пошли экскурсии.

Проскурин подхватывает тяжелый шлаковый кирпич у подручного всякий раз на одинаковой высоте, плавным движением опускает его точно на место. Одно ровное движение кельмой — очистить выдавшийся из шва раствор, затем еще два взмаха — подготовка разостланного раствора для следующего кирпича — и операция повторяется. Просто! Стиль вырабатывается.

С утра до трех часов дня Березов занимался обычной плотницкой работой. Два часа — с трех до пяти — принимал посетителей и вершил всякие профсоюзные дела. Ровно в пять он шел к доске показателей, молчаливо стирал итоги прошлого дня и наносил мелом новые. За ним к доске подходили рабочие. Со дня на день «болельщиков» становилось больше.

Сегодня здесь было несколько десятков человек.

— Опять первым Костюка пишешь, Березов?

— По заслугам и место.

— К каменщикам неравнодушен. Своих друзей — плотников — забываешь.

— Рад бы в рай, да грехи, вишь, мешают. Цифры сверху донизу Березов писал всегда сам. Сначала он вытягивался во весь рост, доставая первую графу, а под конец сгибался до земли.

Когда он дошел до середины доски, послышались голоса:

— Все ясно. Ставь точку, профком. Ниже уровня неинтересно.

— Ни-ни! Никого обижать не хочу. Семенов здесь? — спросил Березов, поставив последние цифры.

— Нету Семенова. Егоров здесь, бригадир.

— Ну вот, Егорыч, видишь?

— Вижу… Вижу — Проскурин на верхотуру ползет.

— Хитер мужик. А почему твой Семенов упорно в хвосте держится?

— Дай срок…

— Сколько? Пятилетки хватит?

Раздался смех.

Петя Проскурин, конечно, здесь. Хмурый-прехмурый: если уж до сих пор Костюка не догнал, так до заводских каменщиков далеко-далеко.

— Хм-м… — бурчал он себе под нос. — Ползет… Я бы прыгнул, небось…

— Вот вам, товарищи, наша работа в цифрах. Скромно. На заводе…