Николай Оганесов – Лицо в кадре (страница 6)

— И весной?

— И весной, и осенью.

— Вы знаете, что у Пруса были две сберегательные книжки?

— Да, — поспешно сказал Фролов. — Он говорил мне.

— Как вы оцениваете свои отношения с Евгением Адольфовичем?

— Как говорят у вас, — Фролов подчеркнул последнее слово, — взаимоотношения нормальные, личных счетов не имел.

— Прус был скуп?

— Как Плюшкин.

— Почему же такой скряга решил безо всякой надобности раскрыть свою тайну вам? Зачем он рассказывал вам о своих сберегательных книжках?

Скаргин задал вопрос и втайне надеялся, что ход разговора изменится. И действительно, Фролов реагировал почти так, как ожидал Скаргин: он отвел глаза в сторону и, казалось, не слышал, о чем его спросили. Однако, обдумав ответ, начал издалека:

— Евгения Адольфовича можно было назвать и скрягой, но это качество не было у него примитивным. Оно было богаче, что ли. В течение полутора лет он твердил мне одно и то же: «У меня никого нет, жить не на что, почти вся пенсия уходит на оплату каморки, в которой живу, пожалеть меня, горемыку, некому». К этому сводились все его разговоры. Но вот несколько месяцев назад он вдруг заговорил по-другому, сменил, так сказать, пластинку. Уже не помню подробностей его признания, но суть была такая: у него есть дочь и внучка, но они не любят его, а это все равно, что их нет. Дочь не ухаживает за ним, не кормит, не стирает; поселила в грязном, холодном сарае; короче, бросила его на произвол судьбы. Знаете, как умеют жаловаться пожилые люди? В отместку за такое отношение к нему Евгений Адольфович не дает ей ни копейки, хотя на сберегательных книжках у него солидная сумма, которую он скопил за долгие годы. Он очень боялся, что дочь узнает про сберкнижки, и вынужден был делать вид, что денег у него нет и живет он впроголодь.

— Но ведь он не просто делал вид, а действительно побирался!

— В том-то и дело, — подтвердил Фролов. — Когда он сказал о деньгах, я сначала не поверил, но Евгений Адольфович с пеной у рта убеждал меня, а потом под великим секретом показал сберкнижки. Сколько там было денег, я точно не помню, кажется, около двадцати тысяч рублей.

— Для чего он посвящал вас в подробности?

— Неужели не понимаете? Произошла метаморфоза: из бедненького, всеми забытого и покинутого старичка он на моих глазах превратился в отца, и в дедушку, и во владельца двадцати тысяч. Это было неожиданно и надо было как-то объяснить. Он и стал рассказывать, что, во-первых, не тратя ни копейки из пенсии, несколько лет откладывал деньги в сберегательную кассу, а во-вторых, выиграл по денежно-вещевой лотерее автомашину, вместо которой взял деньги. Вот какой старичок был! Двадцать тысяч; не граф Монте-Кристо, конечно, но, согласитесь, сумма немалая, особенно если учесть, что сам «миллионер» побирался по городу, выпрашивая у посудомоек и официантов, чтобы его кормили задарма. А тут еще оказалось, что и дочь есть, и внучка, и никакой он не брошенный, никакой не бездомный, каким мне представлялся. Я понял так: Евгений Адольфович хотел остаться в моих глазах прежним, обиженным жизнью стариком, вот и стал лить грязь на своих родственников. Другого объяснения я не нахожу.

— У вас есть основания думать о его родных лучше?

— Оснований вроде нет, — сказал Фролов и нерешительно добавил: — Знаете, я перестал ему верить.

— Почему?

— В последнее время трудно было понять, когда он говорил правду, а когда лгал. Стал он мне рассказывать о своей дочери и внучке, а мне не верится. Не верится — и все тут. Дай, думаю, проверю, и предложил себя в качестве посредника. Сказал, что встречусь с его дочерью и постараюсь пристыдить ее. Как я и ожидал, он отказался.

— Забавно, — сказал Скаргин. — Прус верил вам больше, чем кому бы то ни было, а вы ему нет, да еще и проверяли. Скажите, Геннадий Михайлович, вы так и не познакомились с его родственниками?

Фролов отрицательно покачал головой.

— И все же, почему он доверился именно вам? — спросил Скаргин.

— Скорее всего, потому, что других знакомых у него не было. Или не доверял никому, кроме меня. Гадать можно долго.

— Это не ответ, — заметил Скаргин.

— А другого у меня нет.

— Как все это происходило?

— Вы имеете в виду сберкнижки? — уточнил Фролов.

— Да. Расскажите со всеми подробностями.

— В тот день Евгений Адольфович появился рано. Остановка троллейбуса, на котором я каждое утро езжу на работу, находилась в квартале отсюда. Прус знал это и ждал меня на остановке. Мы вместе пошли к мастерской. Я открыл дверь. Прус уселся на стул — он всегда садился на один и тот же стул, ближний к витрине. Не знаю, что он видел своими подслеповатыми глазами, но сидел он всегда лицом к улице и наблюдал за прохожими. Посетителей с утра не было. Я начал разбираться в квитанциях. Прус помолчал немного, очевидно, не решаясь начать, потом набрался духу и сказал: «Какой же я подлец, Геннадий Михайлович!» Я опешил. Отложил квитанции и спросил: «Почему?» — «На протяжении двух лет, — начал Евгений Адольфович, размахивая руками и брызгая слюной, — я обманывал вас. Но сегодня пришло время сказать правду. Вы стали мне ближе, чем родственники, и я расскажу вам все. Я не сирота, и мои дети не погибли во время войны, как я говорил раньше. У меня есть дочь Лена и внучка, которую зовут Таней…» Потом он перешел к перечислению всех своих обид и несчастий. Как всегда в таких случаях, он долго изливал свою желчь, перечислял причины, из-за которых вынужден вести полуголодное существование. Не помню, говорил я вам или нет: Прус умел разжалобить. В тот раз он использовал свои способности в полную силу. Сначала мне было интересно, я был заинтригован, но в какой-то момент подумал, что он просто-напросто разыгрывает меня: слишком театральными были жесты, слишком невероятным казалось то, что он говорил. Когда он начал рассказывать о деньгах, о сберкнижках, как-то само собой получилось, что я оборвал его. Причем грубо. Он понял, что я не верю ни одному его слову, выхватил из кармана сберегательные книжки и в раскрытом виде показал мне. Припоминаю, что одна книжка была на семнадцать тысяч рублей, а другая на четыре, но четыре тысячи были уже сняты со счета.

Фролов замолчал, будто заново переживая описанную сцену. Скаргин вывел его из задумчивости:

— Что еще он говорил о причинах своего доверия к вам?

— Говорил, что я порядочный человек, что он знает меня много времени, что я добрый и умный. Не забыл упомянуть и о том, что я почти имею юридическое образование.

— Кстати, почему вы не окончили университет?

— Я учился заочно, а работал на стройке штукатуром. Произошел несчастный случай — зацепило левую руку подъемником. Сначала осколки кости вынимали, потом ломали заново, потому что рука неправильно срослась. Полгода в гипсе ходил. Походил-походил и бросил университет. Понимал, что глупость делаю, а пересилить себя не мог.

— Но в глазах Пруса вы были почти юристом?

— Видимо, так. Первое время он часто расспрашивал меня об учебе, как будто хотел поймать на противоречиях, а позже, видно, уверился в том, что я говорил правду.

— Как вы реагировали, когда он показал вам сберкнижки?

— Я сразу спросил: «Зачем вам такие деньги, Евгеньич? У вас есть дочь, внучка. Отдайте им». Он аж задрожал от возмущения: «Я ненавижу их, а они ненавидят меня!» Я сделал вид, что просматриваю квитанции, а сам думаю, как бы переубедить старика. Вдруг он говорит мне: «Может быть, вы и правы. Я не буду скрывать от них свои накопления». Я хотел было выразить свое одобрение, а он уточняет: «А деньги они все равно не получат». Спрашиваю: «Зачем же тогда рассказывать?» Он отвечает: «А пусть моя доченька помучается. Тратить она научилась, а вот зарабатывать никак не научится. Гулять, по ресторанам шляться и дурак может, а вот заработать копеечку, сэкономить рублик — это наука. Деньги — они только к деньгам идут. Думаете, деньги трудом делают? Деньги делают деньгами!» Я и не подозревал, что старик может такое нагородить, хотел было его выгнать, но что-то заставило меня остановиться.

— Что же? — спросил Скаргин.

— Он сказал в заключение: «То, что я копил годами по одной копеечке, она спустит за неделю». Я подумал, что в старике говорит жадность, а все остальные его слова — так, глупости.

— Не понял. Он что, производил впечатление…

Фролов не дал договорить:

— Я вас понял. Речь его в самом деле была похожа на бред, но говорил он, кажется, серьезно. Например, в тот раз он сказал, будто ему сделали такое предложение: недалеко от центра города продается старый дом — семья переезжает и продает дешево. Так вот, можно купить, сделать ремонт, пристройку и перепродать вдвое дороже. «Вот так делают денежку», сказал он. Я спросил, неужели он согласился на спекулятивную сделку? Прус ответил, что будь он помоложе — обязательно согласился бы, а сейчас возраст не тот.

— А кто сделал ему такое предложение?

— Он не сказал. Только осторожно намекнул, что если бы я согласился взяться за дело, то он ссудил бы деньги.

— А не в этом ли была причина откровенности Пруса?

Фролов почти с благодарностью посмотрел на следователя.

— Возможно… Я сказал ему, что такими делами не занимаюсь, и Евгений Адольфович больше не возвращался к своему предложению.

— Как складывались ваши отношения потом?

— После того случая он исчез.