Николай Новосёлов – Здравствуй, поле! (страница 9)

8

Последнюю весну друзья были вместе. Да в заботах не приметили, как прежде, ее приход: не прислушивались к веселой капели, не ласкали руками серебристые почки вербы, не радовались первому грачиному гомону. Может быть, где-то под лебедиными облаками раньше времени раздался трезвон жаворонка и на редкость дружно пролетели гусиные стаи — не приметили.

Устала мать принуждать Ваську сидеть за книгами — все равно парню скоро приниматься за работу, а тот (ну, не богаткинская ли порода!) вдруг добровольно взялся за ученье, да так, что и на сон не хватало времени. Готовился к экзаменам.

И механизаторов торопила весна: готовили машины в поле. Васька только еще поднимался с постели после короткого сна, а Матвей по утреннему заморозку уже спешил в мастерские. За день сильно уставал и после работы не очень старался смыть с себя маслянистую грязь. Но вот ремонт окончен. Парень отмылся в бане и погожим утром отправился на работу в новой спецовке.

Тракторы пора выводить со двора ремонтных мастерских. Их трубы дробно гудят на низкой ноте. Разгоряченные моторы, еще не припорошенные пылью, лоснятся маслом на солнце.

А трактористы то и дело бегают от машин в мастерские, на склад, в контору. Некоторые, уладив свои дела, не спешат: собрались в круг и раскуривают под веселый разговор. Матвею не терпится подойти к ним или заглянуть в мастерские, но боится, что дядя Егор потеряет его. При появлении старого тракториста забирается в кабину, а тот на ходу сунет ему гаечный ключ или лампочку от фары и снова убегает, озабоченный, помолодевший.

Матвею кажется, что не было бы необходимости заводить все машины, а потом медлить с выездом, бегать по двору, весело раскуривать, если бы день был обычный. Сегодня он впервые допущен на редкостный праздник, а у каждого праздника своя программа, свои условности. Даже перебранка трактористов с кладовщиком представляется ему не настоящей, а лишь очень похожей на настоящую — оттого веселой и занятной.

Трактор дяди Егора где-то в середине шеренги машин. Их резкие тени чередуются в строгом порядке. Земля в тени еще тронута инеем, но солнце по-праздничному щедро, и невозможно представить более погожего дня. Матвей томится приятным ожиданием. Он уверен, что не дела задерживают старого тракториста, а еще не наступило положенное для выезда время.

Но вот где-то рядом мотор заработал на больших оборотах, и первая машина направилась к воротам. Это поехал тракторист из Ильинки. Дорога у него дальняя. На прощание приветливо машет рукой товарищам. А в Ильинке навстречу ему выбегут родные.

Наконец подходит дядя Егор. Растирает сапогом недокуренную папиросу.

— Поехали!

Матвей уже в кабине, улыбающийся, нетерпеливый.

Они парадно едут мимо людей и машин.

За воротами их останавливает старуха Полуянова, у которой вечно квартирует дядя Егор.

— Его-ор! Ты совсем рехнулся! — надрывает скрипучий голос старуха. — В поле ни куска хлеба не взял!

— Кухня там, — объясняет тракторист.

— Не говори мне про кухню! — Она протягивает узелок. — На двоих-то хватит… Да тарелку не побей! Слышишь?

— Слышу!

— Под трактором долго не валяйся: земля студеная. Не молоденький.

— Ладно.

— Ну, господь с тобой…

По улице вышагивает Васька Богаткин. Несет потроха старого радиоприемника — видно, направился надоедать учителю физики Виктору Ивановичу. Васька безучастно смотрит на улыбающегося друга, потом тычет в приемник и показывает большой палец. Матвей с досады отворачивается. Что ждать от непутевого? Живет в деревне, кончает школу, а не видит, что начинается главное торжество весны.

…Зато Зойка Ганьшина, распахнув окно, долго смотрит ему вслед. Матвею уже знаком этот взгляд, в котором плохо упрятаны преданность и восторг. Поступь дороги чутка и осторожна. Она огибает каждый куст, каждый выступ поля. Она еще сродни буйным зарослям на опушках, непрошеным березкам посреди пашни. По весне травы ежегодно наступают на нее: вольно вытянется по старой колее полевой вьюн, примостится с краю чертополох, беспечно расстелет нежные листья подорожник. Потом все это методично терзают колеса и копыта. И все-таки каждый раз поднимается головка подорожника к солнцу, выпустит колючки чертополох, и остается у дороги крепкое, терпеливое потомство.

Матвею хочется спрыгнуть с трактора, побежать рядом — так хорошо кругом. Но дядя Егор строг, не допустит этого. Странный этот дядя Егор. Жил когда-то в городе, а вот прижился здесь и вот уже лет двадцать водит трактор. Одинокий и всегда чем-то особенный. Он и говорить стал по-здешнему, и видом своим не отличался от других мужиков — и все-таки другой человек. Характером добрый и мягкий, а слово его — неписаный закон для любого. Оттого ни одна вдова не досадовала на его одиночество, ни один доброжелатель не решался дать ему легкий совет, как устроить жизнь по-другому.

Трактор на краю поля. Старик наладил плуг, еще раз напомнил нехитрые обязанности Матвею. Закурил перед первой бороздой.

Заметив нетерпение помощника, усмехнулся:

— Успеешь, хлебороб. Может быть, всю жизнь будешь колесить по этому полю. Надоест еще.

— Тебе надоело?

— Нет… Может, потому что я стар?.. И видел землю, оскверненную войной…

Солнце было уже в зените. Земля слегка парила, и, казалось Матвею, томилась в нетерпеливом ожидании. Над полем бесшумно взмывали грачи. Они уже приметили людей и слетались все ближе: ждали первую борозду.

Потом поле часами плыло перед глазами Матвея, и он радовался, что всегда будет так: этот весенний простор, пение жаворонка в небе, обновленная земля.

9

Казалось бы, дождалась мать, уже старенькая и хворая, кормильца: закончил Васька Богаткин школу. А тот и не думал о работе: целыми днями возился с проводами и чадил паяльником. Тогда с досады мать определила лодыря мирским пастухом (прежний без меры был привередлив и получил отставку). С надеждой смотрели хозяйственные бабы на новичка: молодой, быстрый на ноги, неизбалованный. В то памятное утро вышел он на улицу с телефонными наушниками на голове. За спиной из рюкзака торчал медный прут — антенна. Бабы умилялись: пускай пастушок слушает радио, зато не будет, как прежний, отлынивать в непогодь, ссылаясь на грыжу, не будет лютовать над кроткой скотиной после похмелья… Часа через три Васька вернулся в деревню и объявил, что стадо разбежалось. Прежний пастух торжествовал. Три дня упивался унижением владельцев частной скотины, пока не вырядил более выгодные условия.

Дома Васька был слегка бит: пока ел, мать долбила его кулаком в спину, плача и жалуясь на свою судьбу.

Неудачной была и его вторая попытка устроиться на работу.

Случилось так, что к председателю, Петру Прохоровичу Богаткину, пришли сразу трое родичей.

Симон Богаткин доводился председателю троюродным дядей.

Симон уже который раз был уволен с конного двора из-за убыли лошадиного поголовья. Впрочем, невоздержание к спиртному тут тоже играло не последнюю роль.

Колхозный шофер Иван Шумов (родня со стороны жены Петра Прохоровича) имел неприятную встречу с автоинспектором. С машиной расставался тяжело, а потом тосковал по ней, как списанный на берег моряк по морским просторам.

Третьим был Васька Богаткин.

Председатель принял их в своем кабинете, усадил на мягкие стулья. Родичи слегка оробели от великолепия кабинета и с минуту почтительно молчали.

Петр Прохорович и виду не подал, что догадывается о причине прихода родни. Вежливо осведомился о здоровье престарелых представителей богаткинского рода, а потом минут десять запросто беседовал, хотя часто звонил телефон, а в дверях то и дело показывались нетерпеливые лица. Словом, показал, что для родни и дела могут подождать.

Стоило, однако, Симону заикнуться о том, что их привело сюда, как председатель прервал:

— Производственники! — сказал он. — Вы меня знаете, и я вас знаю.

— Правильно, Прохорыч, — согласился Симон. — И поскольку мы родня — ты нас не обидишь.

— Не обижу, — сказал председатель. — Где желаете работать?

— На ремонт ставь, поскольку и Иван, и Васька, и я к мастерству склонность имеем.

— Хорошо.

— Насчет всего прочего — не сомневайся, — душевно заключил бывший конюх.

Петр Прохорович почему-то не отослал их в контору, а повел по обширному двору мастерских.

В дальнем углу двора, в бурьяне, возвышалось сооружение, похожее на гигантскую клетку для зверей. Клетка была на колесах, которые почти целиком увязли в землю.

— Стогообразователь, — пояснил председатель. — Модная конструкция середины пятидесятых годов… Разобрать по винтику и доложить. Ясно?

— Ясно, — неуверенно откликнулись родичи, обескураженные крутым поворотом дела. Они не предполагали, что сегодня же приступят к работе.

— Инструмент пришлю. Валяйте.

Петр Прохорович ушел.

Симон оглядел сооружение, прикинул:

— Коней двадцать такую штуку потянут, только быстро умаются. Земля ее не держит — вот в чем вопрос.

Замечание Ивана Шумова было ближе к делу:

— Прохорыч — стерва. Такие ржавые болты отворачивают только на спор.

Васька ничего не сказал.

До обеда при великом старании отвернули с десяток болтов. От многих отступились: ключ проворачивался на стертых гранях.

У бывшего шофера уже назревало решение, о котором он осторожно намекнул:

— Братва, заработок здесь не предвидится.

— Прохорыч не обидит, — не очень уверенно возразил Симон.