Николай Новосёлов – Здравствуй, поле! (страница 11)
— Несерьезный разговор председатель: дело для меня незнакомое… А пахать научусь. Определяй трактористом.
Настоял на своем. И все-таки Петру Прохоровичу повезло: появился в колхозе парторг из столичных рабочих, прошедший со славой войну. Не вспомнил капитан о заслуженном отдыхе ни в трудные послевоенные годы, ни тогда, когда ему перевалило за шестьдесят.
Давно износилась его военная форма, давно для многих Егор Степанович Семенихин стал просто дядей Егором. И Матвею с детства примелькалось его лицо. Но только теперь оно — худое, потемневшее от солнца и ветра, с глубокими морщинами — ожило для парня оттенками доброго, но твердого характера.
Удивляли руки дяди Егора: в шрамах от ожогов (горел в танке), с толстыми пальцами, они без ключа скручивали неподатливые гайки, словно под грубой кожей было железо, а зимними вечерами оживляли престарелые будильники.
С памятного выезда в поле привязался старик к парню. Казалось бы, ничего удивительного в том не было: даже внук слепого Данилы, Пашка, и тот почувствовал на себе силу влияния дяди Егора. Но скоро Матвей узнал особую причину этой привязанности. Поздней осенью поднимали они зябь, сменяя друг друга на тракторе. В глубокие сумерки пришел Матвей подменить старого тракториста. У машины никого не оказалось. Заглянул в мотор и понял, что дядя Егор отправился на полевой стан за ремнем от вентилятора. В ожидании парень приметил на стерне кучу соломы, прилег на нее и быстро заснул.
Старик вернулся, поставил новый ремень и, не подозревая о том, что сменщик уже пришел, продолжал пахать. Лишь в последний момент в тусклом луче подслеповатой фары разглядел спящего. Пока судорожно хватался за рычаги, трактор прополз оставшийся шаг. Замер от страшного предчувствия. Держась за грудь, с трудом вылез из кабины, склонился над парнем. Услышал спокойное дыхание и повалился на солому. Долго лежал, потрясенный минувшей бедой.
Потом растолкал парня, ударил железной рукой по спине.
— Спишь!!
— Ты чего? — спросил ошеломленный Матвей.
И совсем растерялся, когда старик обнял его, а потом исчез в темноте.
Парень наконец понял, что произошло, побежал вслед за дядей Егором. Отыскал его в березняке. Тот лежал.
— Испугался? — виновато спросил Матвей.
— А ты как думал? Сердце зашлось…
— Тогда я сейчас!
Старик удержал его.
— Садись. Скоро пройдет. Я знаю.
Но долго пугал парня прерывистым дыханием, со стоном ворочался, пока не успокоился.
Ночь была тихой и теплой. Только временами все вдруг наполнялось шелестом — это дождь, неожиданный в темноте, не по-осеннему ласково тревожил листву. И тогда из глубины березняка явственней подступал грибной запах.
Тревога за старика не покидала Матвея. Трактор одиноко шумел среди поля. Парень подумал, что дядя Егор заснул, но тот неожиданно заговорил:
— Матвей… Ты сейчас молчи, слушай… Мой сын погиб на войне. Какими словами рассказать тебе, как мне было трудно? Словно свет погас в глазах… Хочу, бывало, представить, как буду жить без него, и вижу пустоту. Умом понимал: надо жить. Разве ради того он шел на смерть, чтобы я его оплакивал? А вот сердцем… Мне писали о нем: когда не стало у них командира, он поднял товарищей в последнюю атаку, крикнул: «За Родину!» — и пошли за ним такие же мальчишки, как он, — все, что осталось от курсантской роты… Потом стал я думать: не исчез он бесследно, живет со мной… И верно: он вставал предо мной, как живой, когда в трудную минуту я просил у него совета… — Старик помолчал. — И вот появился ты… Видел я во сне, что ты — мой сын. Что ты и есть мой Саша. Есть такие сны, в которых все… как-то сильнее, ярче, чем в жизни. Ходишь после такого сна день, другой, а он не выходит из головы, и, может, на всю жизнь запомнится… И ведь ничего в том сне не было особенного: идем будто мы вдвоем с тобой, дорога желтым отливает — вроде бы глина. Ты идешь впереди. Я и лица твоего не вижу, но знаю, что это ты, и что ты — мой сын. И самое удивительное: на душе у меня такая радость, что описать невозможно… Вот эта радость мне и не забывается. Будто подсказал мне Саша: «Не печалься, отец, это ведь я тружусь с тобой в поле…»
Никогда не вспоминал потом об этом разговоре дядя Егор, по-прежнему был придирчив и строг. Но Матвей теперь знал, что есть человек, от которого не сможет и не захочет утаить самое сокровенное.
11
«Здравствуй, Матвейка!
Сообщаю тебе, что в университет меня приняли. Правда, чуть не завалил литературу, но здесь этот предмет не главный. А с приемником, который я захватил с собой по совету моего дорогого дяди Симона, получилась потеха. Сдуру показал я его каким-то аспирантам. Те заахали (я и не понял, что меня разыгрывали), позвали старичка-профессора. Старикан смеялся до слез, а потом и говорит своим аспирантам: «Вот что может сделать человек, попав на необитаемый остров, при помощи каменной отвертки и неудержимого энтузиазма!» Сгоряча я ответил, что у нас в Кузьминском, между прочим, каменными отвертками уже давно не пользуются и до моря далековато. Вообще-то зря так ответил: аспиранты ржали, как жеребцы. Зато с профессором познакомился. При встречах узнает меня, здоровается. Наверное, за простоту мою деревенскую стал звать меня Васей. Да мне все равно.
А народ здесь бойкий, фасонистый, денежный. Я все присматриваюсь, лишнее слово боюсь сказать. И очень мне тоскливо. Не занеси меня нелегкая так далеко — вернулся бы в Кузьминское. Не узнал бы ты, Матвейка, какой я стал смирный. Видно, судьба такая. И почему так затейливо живут люди? В школе Виктор Иванович мне говорил: «Богаткин, ты написал ерунду». Ясно и понятно. А тот же профессор вот так: «Вася, голубчик мой, вы хорошо оседлали правило Лопиталя, но научитесь сперва ходить пешком».
Ошибся, видно, я, Матвейка. Хорошо жить в нашем Кузьминском! Скучаю по нему. Сейчас расцеловал бы даже старуху Полуяниху.
Матвейка, мамаша моя, наверное, уже перебралась к дяде Симону. Накажи им, да и сам проверь, чтобы мой инструмент был в целости. Понял?
Пиши ответ.
«Здравствуй, Вася!
Прежде всего передаю наказы дяди Симона:
1. Сало, которое ты должен скоро получить, половину отдай товарищам, а половину растяни до декабря. Потребляй, когда нет приварка.
2. Если балуешься куревом, никакого сала высылать не будет.
3. Спроси у больших ученых: не будет ли вреда, если в деревне переведут всех коней?
Тетка Настя кланяется и сообщает, что Анютка Пашнина в ближайшем будущем замуж выходить не собирается. (Понял?)
Теперь о себе.
Меня теперь все, кому не лень, попрекают: «Дружок-то твой, а? Дурак дураком Васька-то был, а теперь гляди-ко!» Гордись и оправдай доверие.
Управились с зябью. Снега еще почти нет. Я, наконец, получил старенький ДТ-54.
Он (ДТ) с норовом, требует к себе слишком много внимания. Особенно ленив по утрам: приходится затемно его будить. И подумать только: его дрянной характер оттого, что плохая компрессия, и вообще из-за каких-то нестандартных зазоров. Но понемногу начинаем понимать друг друга. Знает, наверное, негодник, что я скоро узнаю всю его подноготную.
На уборке зяби мы с дядей Егором выработали по две нормы. Изрядно заработали. Поэтому жертвую для будущей надежды и гордости отечественной науки студенту Богаткину сто пятьдесят целковых. Предписываю расходовать деньги на пищу, соответствующую только студенческим стандартам. А также (согласовано с д. Симоном): купить рубаху и обувку, не лениться, не заглядываться до поры на девок, не перечить людям ученого звания.
Из деревенских новостей. Дядю Егора наградили орденом. В День танкистов повар Дыбин приготовил ему шикарный обед. В белом халате, с подносом прошел по всей деревне — прямо к дому дяди Егора. Конечно, собрался народ и не обошлось без твоего дядюшки. Старая Полуяниха встретила повара у ворот с палкой: «Зачем пожаловал?! Егор не голодный!» Общественность, конечно, зароптала, да и сам виновник торжества оказался рядом. Пришлось старухе открывать ворота и лезть за угощением в свои погреба. Честное слово, хорошо придумал Дыбин!
Мамаша твоя прихварывает. Да ты не переживай: старые подружки ее не оставят. И не скучай, с каждым это бывает.
12
Жил дядя Егор у той самой старухи Полуяновой, которая навек запомнилась Матвею по жутковатым лесным встречам. И позднее, когда парень приходил к старому трактористу, старуха во многом оставалась для него загадочной. А ведь сам когда-то сочинил и рассказал Ваське про нее историю, не подозревая, что много в ней угадал.
Полуяниха была одинока и лет десять назад объявила Егора Степановича своим единственным наследником. Квартирант не по достоинству оценил это решение, поэтому старуха годами надоедала с просьбой сходить в сельсовет, чтобы «отписать» наследнику и избу (добротную, с узорчатыми наличниками на окнах), и два сундука с добром, и козу с приплодом.
Характер у старухи с годами портился, но для тех, кто вернулся с великой войны, сердце ее оставалось до странности чутким и отзывчивым. Может быть, только повар Дыбин составлял исключение.
Раз в месяц, получив на почте пенсию, заходила она в чайную отведать «казенных» щей. Тимофей Дыбин (одна рожа чего стоила: темная, бугристая, как немытая картофелина) проникал в заповедные глубины котла, наполнял тарелку неразбавленными витаминами и калориями. Старуха только качала головой, что означало: «Шельма! Насквозь тебя вижу!» Но в тот момент чувствовала свое бессилие.