Николай Новосёлов – Здравствуй, поле! (страница 34)
О причине срочной поездки Шовкат почему-то умолчал, и у гостя мелькнуло сомнение, едва ли старой Гульфии приспичило отправляться к Искандару. Она даже не рассмотрела около двора новый «Москвич», а сейчас, казалось, совсем безучастно клала в беззубый рот клубнику. Скорее, у предприимчивого дяди Шовката было что-то свое на уме. Но он притащил с собой старуху, отказать которой было бы святотатством.
Грустное недоумение вернувшейся с покупками хозяйки поколебало инженера, но дядя Шовкат был деятелен и нетерпелив: успел усадить прабабку в машину. Таким образом, бывалый человек оказался первым сураковским пассажиром у инженера и оценил это обстоятельство в полной мере. Пока ехали по деревне, он не пропустил ни одного встречного, чтобы не остановить машину. «Привет, Файзулла! Ну, как живешь! Сено подобрал? Нет? Ай, ай!.. А ко мне приехал племянник. Видишь? Ну ладно, нам некогда…» Просил остановиться около сельмага, где собрался народ, и тоже перекинулся словечком. Стояли около дома председателя. Наконец, дядя Шовкат намекнул, что какие-то Фахретдиновы сегодня зарезали жеребенка и старый Искандар мог бы подождать до завтра, но тут Гульфия подала голос: «Болтливый пес! Мне уже надоело трястись в этом душном стеклянном сундуке, а мы еще не выехали из деревни! Внучек, выкинь его на дорогу!»
После этого дядя Шовкат словно воды в рот набрал, и через час Валеев лихо затормозил около просторного дома почтенного Искандара.
2
Хотя дверца машины была предупредительно открыта, Гульфия не двинулась с места до тех пор, пока на крыльце не появился крупный тучноватый старик. Добротный длинный сюртук на нем был тесен. Тяжело он спускался по ступенькам крыльца. Сзади столпились домочадцы. Старик только скосил на них глаза, и они остались на месте.
Конечно, это был хозяин дома, Искандар. Тут и важная гостья вышла из машины и сделала несколько шагов навстречу.
Искандар растроганно сказал:
— Слава аллаху, ты жива, уважаемая Гульфия, и не забыла мой дом!
Старуха смахнула слезу.
— Привет тебе, почтенный Искандар! Ты разжирел, потому что жрешь свинину. Ты долго не протянешь.
Старик радостно кивал, словно слышал что-то особенно приятное. Взял гостью под руку и повел к дому. Инженера и дядю Шовката он не заметил.
У крыльца гостья остановилась и подслеповатыми глазами стала рассматривать домочадцев.
— Скажи, Искандар, что это за люди?
— Охотно, уважаемая Гульфия. — Но некоторое время старик раздумывал над тем, кого назвать первым. — Колька!
Лейтенант в форме летчика молодцевато сошел с крыльца и поклонился.
— Это Колька. Муж внучки Фатимы. В небе летает.
— Летает? — Старуха дотронулась до погона летчика. — Хорош Колька.
— Фархад!
И Фархад, широкоплечий загорелый мужчина, подошел и поклонился. Только степеннее, солиднее, чем летчик.
— Бригадир. Сын моего Хасана.
— А где твой Хасан, Искандар?
— Разве не слыхала, почтенная Гульфия, про мое горе в последнюю войну?
Гостья скорбно кивнула.
— Рустам!.. Рустам, ты не забыл имя, которое тебе дал отец?
Робкий застенчивый Рустам прятался за женщинами. Нерешительно потоптался, прежде чем сойти с крыльца. О нем старик сказал пренебрежительно.
— Русские книжки пишет. Сын моего Ахмета.
— А где твой Ахмет, Искандар?
— Разве у меня было одно горе в ту войну?
Старуха нежно погладила по щеке сына Ахмета.
А Искандар заулыбался, и щелки его глаз стали тоньше конского волоса.
— Фатима!
Нет, старая Гульфия не забыла, что она женщина. Правда, только один Искандар помнит, что и она была красивой и статной. А еще лучше помнит об этом сама. Поэтому не хуже других может оценить женскую прелесть… Слов нет, хороша Фатима. Только не слишком ли высоко держит голову? И платье у нее и движения такие, что красота каждому бьет в глаза. А наверное, муж есть. Нет, Гульфия была скромнее… Притворщица! Смиренно склонила голову перед безобразной старухой, а сама знает, что все любуются ей, и счастье в ней бродит, как кумыс на солнцепеке.
— От тебя пахнет нездешними цветами, — ласково сказала красавице Гульфия. — Почему, Искандар, ты не говоришь, кто она?
— Я сказал. Колькина жена. Дочь моего Абдуллы.
— Хорош Колька. А где твой Абдулла?.. — Но испугалась своего вопроса, скорбно посмотрела на старика. — Не говори, Искандар, где твой Абдулла. Я помню! После войны не осталось у тебя сыновей.
Трудно было угадать, что помнила старуха. Вот и сейчас, словно хлыстом ударила:
— Ты хвастун, Искандар! Ты должен был сперва показать жен своих сыновей!
Фатима поспешно отошла в сторону. А на крыльце теперь стояли три старенькие женщины, смущенно улыбались, и ни одна из них не решалась первой подойти к старухе. Так они и сошли с крыльца вместе. Молча, по-детски коротким кивком поприветствовали гостью.
А та опять смахнула слезу, обняла снох Искандара. Достала спрятанный на груди сверток, в котором оказались яркие дешевенькие косынки. Покрыла ими головы женщин, бормоча что-то тихое и ласковое. Потом повернулась к хозяину.
— Теперь показывай дом.
Но тут подошел дядя Шовкат. Он и раньше старался показаться на глаза Искандару, но тот упорно не замечал.
— Здравствуй, почтенный Искандар. Я сегодня подумал: не свозить ли к тебе бабушку Гульфию?
— Он сказал правду, — подтвердила справедливая Гульфия.
Старик неопределенно кивнул.
— Мы скоро сядем за стол. Но если не терпится, мой внук Фархад поднесет тебе рюмку.
— Разве я позволю такое? — подобострастно улыбнулся бывалый гость, но покосился на бригадира, слышал ли тот слова деда.
Теперь Искандар заметил и инженера.
— Ты — Валеев, — сказал он. — Глазастых Валеевых узнаю в десятом колене. Загоняй машину во двор. С тобой буду говорить потом.
Старики вошли в дом.
А подаренные Гульфией косынки замелькали по двору, задымилась летняя печь, запестрел в воздухе куриный пух. Летчик успел перекинуться словом с инженером, и «Москвич», обдав пылью дядю Шовката (тот с досады сплюнул: прозевал!), помчался к магазину. Бригадир начал разжигать огромный самовар. Теперь словоохотливый дядя Шовкат вертелся около него. Длинный сутулый Рустам без дела слонялся по двору. Бригадир шепнул:
— Сочиняет. Русские стихи про Фатиму сочиняет.
Бывалый гость закатился громким смехом.
— Про Фатиму, говоришь? Никчемный человек!.. Лучше я расскажу тебе историю.
На лице внука Искандара мелькнуло веселое любопытство.
— Давай!
— Давно это было. В гражданскую войну это было.
Бригадир сделал вид, что слушает внимательно и серьезно. Какой смысл спорить о том, что в то время выдумщик не успел износить первых штанов?
— В полку я был. Долго воевали и взяли станцию Бишкиль. Слыхал? Значит, знаешь, где это было, а врать мне ни к чему… Захватили мы целый вагон кирпичного чаю. Чай есть, а самовара нет. Целый полк — какой самовар надо? Как быть? Вот я и говорю: «Берите ящик… нет, пять ящиков чаю — и айда за мной». Подходим к паровозу — его тоже белые оставили. Открыл дыру, куда воду наливают — есть вода. Всыпал туда пять ящиков чаю и велел печку растоплять. Скоро пар пошел, чаем запахло. Открываю медный кран, а оттуда — чай, густой, душистый! Весь полк к паровозу с котелками прибежал. Наливаю каждому, кто сколько хочет. Командир говорит: «Молодец, Шовкат. Без тебя нам совсем плохо». Так было.
— Дядя Шовкат, — задумчиво обратился бригадир, — а тот паровоз не поехал, когда много пару стало?
У рассказчика от удивления расширились глаза.
— Неужели слыхал?! Так было! Не заметил, как повернул большую ручку — он и пошел! Обратно кручу — идет! Полк на земле, я — на паровозе. Получается… как его? Дызыр…
— Дезертирство.
— Во! Командир кулаком машет: чай белым повез! Тогда я на ходу соскочил. Весь полк чай пил, а я не успел… — Дядя Шовкат ласково посмотрел на бригадира, поднял руку, будто в ней держал стакан. — Фархад, дорогой, разве ты не слыхал, что мне сказал твой дед, почтенный Искандар?
Старая Гульфия была впервые в новом доме Искандара. Теперь у всех родичей новые дома — в Курбаново, в Сураково, на отделении номер восемь. А лет десять назад жили вместе — в ветхой деревеньке у заболоченного озерца. Название деревеньки было звучное и родное — Муртазино. Предложил тогда директор совхоза переселиться всем на отделение номер восемь. Выгода была явная: переселенцев ожидали двухквартирные дома, там была новая школа, в клубе каждый день показывали кино, до работы — рукой подать. Но расползлись муртазинцы по старым окрестным деревням и лишь немногие поселились на восьмом отделении. Прах и тлен остались от покинутой деревеньки, а уже через год то место буйно поросло бурьяном. Только торчащим на пригорке камням деревенского кладбища не грозило скоротечное время.
Поэтому Гульфия, пользуясь редкой оказией посетить свою многочисленную родню, всегда оказывалась в новом доме.