Николай Новосёлов – Здравствуй, поле! (страница 27)

— Отчего вдруг?

— Я ведь понимаю. Давеча об этом подумал: потерял семью, потом одиночество… а теперь — старость.

Старик свесил ноги с топчана, раскурил потухшую папиросу.

— Что ж, вот и у тебя возник такой вопрос. — Подошел к окну, раздвинул занавески, вгляделся в темноту. Думал. — Нет, Матвей, я не живу, стиснув зубы. И радость, и хорошее настроение у меня — не поддельные и не от короткой памяти. Верно: страшная штука, когда остается только одиночество и старость. Твой отец испытал это… Конечно, не повезло и мне. Как и многим. Война. Вдовью тоску знают только вдовы… Но и они не нуждаются в твоей жалости: приуныл ты за последние дни — вот и решил измерить чужую судьбу на свой грустный лад. — В его голосе послышалась обида. — Но почему ты обо мне так подумал?

— Нет, я хотел сказать…

— Ты уже сказал! Только не подумал о том, что дяде Егору и для рук, и для головы забот не занимать. Выходит, я нужен. Нужен моей партии. А другого счастья не ищу. — Старик помолчал. — Видно, я виноват, что ты такой, мягкотелый. Привык думать: «Быть добрым — сам знаю, а остальное подскажет дядя Егор». Я подскажу. Но сколько тебе держаться за поводок?

…Не один раз Матвей мысленно начинал этот разговор, а вот сейчас, когда его нельзя было откладывать, настоящие слова потерялись.

— Много я от тебя видел добра… И упрек твой понимаю… Я сделаю все, чтобы ты мог поручиться за меня перед партией… Ты скажешь мне, когда я буду готов для этого?

Старик долго разыскивал в темноте спички, неторопливо прикуривал. Матвея эта медлительность насторожила: вдруг скажет что-нибудь вежливое и неопределенное? Но дядя Егор ответил тепло, совсем не скрывая радости:

— Верю, что скажу… Ну, а теперь спи. Рассвет скоро.

Матвей уткнулся в телогрейку, которую подстелил ему под голову дядя Егор. Теперь было легко и немного грустно. Сон долго не приходил. Старик и тут догадался:

— Спи. Подниму рано.

34

У каждого лета свои заботы. Запоздает ли дождик, и земля затаится в тревожном ожидании, зарядит ли на недели ненастье и повеет осенью — настроение у земледельца пасмурное. И праздник для него не праздник, и поскупится жене на ласковое слово, и выпьет лишний раз от вынужденного безделья.

А у щедрого лета их больше, только заботы не угнетают, а торопят, и тоже бывает не до праздников.

Едва закончилась посевная, как подоспели травы, на редкость густые и рослые. Матвей сильно уставал, недосыпал. Он радовался, что все у него получается споро и ничего другого не хотел. Даже в деревню возвращался неохотно.

Чуткий дядя Егор понимал, что хорошо помнит парень недавний ночной разговор. Догадывался и о том, что городская девица не забыта, только в жаркой работе не до грустных воспоминаний.

А тут неожиданно приехал закадычный друг Васька Богаткин.

Во многом они стали разные, но старая дружба пренебрегла этой разницей. Несентиментальный Васька не без волнения сказал ему первые слова:

— Ты здесь, Матвей, — значит, все на месте!

Три года не показывался он в Кузьминском, и у дяди Симона, опять восстановленного в желанной должности конюха, росла уверенность, что один из Богаткиных не на шутку взялся за учение и из него, пожалуй, получится что-нибудь путное.

Поэтому, узнав о предстоящем приезде племянника, дядя позаботился о достойной встрече. Отправляясь на станцию, запряг в ходок не трудягу-мерина, на котором в бездорожье разъезжало начальство, а племенного жеребца, жирного и строптивого.

Васька стал длинной нескладной жердью с глухим басовитым голосом, в очках, через которые, как убедился конюх, он ровным счетом ничего не видел. Симон долго приглядывался к редким пассажирам на станции, пока тяжелой рукой не огрел по спине родича.

— Кажется, дядя? — догадался племянник, предусмотрительно отступив на шаг.

— Васька! — растроганно обратился к нему старший Богаткин. — Если бы я тебя двинул покрепче, ты бы не стал спрашивать, ты бы сразу признал!

С племянником прибыла девица. Симон оценил ее с первого взгляда: в меру полненькая, в меру общительная и совсем не робкая. Не Васька, а она сразу обратила внимание на достоинства племенного жеребца и, шлепнув его по жирному заду, снисходительно заметила:

— Кляча — ничего.

Симон хотел возразить, но во время подумал, что добрые лошадники, видно, еще не перевелись, а жеребец выделялся своими статями разве что на их конном дворе.

— Васька, это твоя жена? — спросил он про девицу.

Племянник ответить не успел.

— Скоро буду. Между прочим, Галей зовут.

— Очень приятно, — вежливо сказал дядя и повел гостей в станционный буфет.

Заметил, как молодых привлек кусок буженины в витрине. Сухо предупредил:

— Есть будем дома.

Дядя потребовал три стакана чаю и немного дешевых конфет. Когда с очень пристойным и немного унылым чаепитием было покончено, Симон с облегчением сказал:

— Вот теперь начнем.

Извлек из кармана бутылку водки и кусок сала.

Из буфета вышли в отличном расположении духа. Галя изъявила желание править жеребцом. Многоопытный конюх ничего не имел против и, передав вожжи, в самой непринужденной позе устроился сзади. У него не прошло еще восхищение от удалого крика девицы «Эх, залетные!», как он оказался в дорожной пыли: жеребец слишком резко тронул с места и в глубокой обиде понес ветхий ходок по бездорожью. Вожжи позорно волочились по земле, и у Симона прокралось сомнение в том, что девица не первый раз держала их в руках.

Конюх вернулся в деревню пешком, усталый и злой.

Гости появились часа через два. Девица за веревку вела взмыленного и понурого жеребца, на котором неловко сидел племянник. Увидев старшего Богаткина, Васька подбоченился и бодро посмотрел сквозь треснутые очки.

— Мы чудесно провели время, — сказала Галя, передавая повод Симону.

— Могло быть хуже, — хмуро заключил конюх. — Ходок, не помните, где оставили?

— Там, — неопределенно махнула рукой девица и стащила Ваську с коня.

Племянник прихрамывал.

— Пока мы ехали на четырех колесах, было терпимо, — рассказывал он дяде. — Конь тянул прекрасно и в среднем развивал мощность киловатта в три. Когда мы ехали на трех колесах, было тоже терпимо…

— А без колес вы не ехали? — прервал его дядя и нетерпеливо предупредил: — Дальше не рассказывай! Сил моих нет слушать такое! — Вздохнул, значительно поводил пальцем у лба. — Подумал бы ты своей головой: какие в живом коне могут быть киловатты?

Отозвал в сторонку тетку Настю, показал на обрывок вожжи, стянувшей лошадиную шею, и тихо сказал:

— Провалиться мне на месте: это все она.

— Кто?

— Васькина зазноба. Этого коня все, кроме меня, боялись, как черта… Теперь Васька пропал.

Тетка Настя только вздохнула.

Наконец собрались за столом. Был приглашен и старший конюх Мирон Кондратьев. Начальник Симона был важен и без всякого повода предупредил гостей:

— Мы здесь тоже в курсе.

Не сплоховали хозяева с угощением. Часть стола была занята карасями — вареными и с наваристой ухой в придачу, жаренными на сковороде с яйцами, в пироге, вялеными на солнце. Другая часть — курами: с лапшой, с кашей и без всяких приправ. В центре стола, стеснив периферию, свободно разместилось покупное: распечатанная банка морской капусты и бутылка какого-то напитка с яркой наклейкой. Только глиняному кувшину не нашлось места на столе — его держал хозяин в руках. Из него и наполнил стаканы гостям, себе и начальству.

Первым поднял стакан старший конюх. Выжидательно посмотрел на хозяина. Симон одобрительно кивнул. Тост был коротким и загадочным:

— Ну, ладно!

— Ладно, — отозвался хозяин и тоже выпил.

Васька медлил. Потом, сняв разбитые очки, утирал слезы. К нему подбежала тетка Настя, хотела положить рыбы, но невеста заслонила рукой тарелку.

— Не ест. Сперва курицу.

Не припомнила тетка случая, чтобы племянник в прежние времена отказывался от рыбы.

Симон и Кондратьев ели чинно и мало. Они-то знали, что в таких случаях увлекаться едой неприлично. Молодые гости были другого мнения, поэтому хозяин начал разговор с начальством.

— Вот что я тебе скажу, Мирон. Есть люди, сколько их не учи, а шкворень у телеги смазать солидолом ни за что не догадаются. Это я проверил.

— Всяк свое знает, — дипломатично отозвался старший конюх.

— Верно. И тут у меня никаких претензий нет. Возьми, к примеру, нашего Ваську. Провалиться мне на месте, если он отличит кобылу от мерина!

Племянник отвлекся от курицы и внимательно посмотрел на дядю.