Николай Новосёлов – Здравствуй, поле! (страница 26)

31

В тот вечер райкомовская машина остановилась около дома Шмелевых. Нерешительно подходила Катя к калитке. Постучала. Матвей вышел в своей замасленной спецовке. Лицо его было серым от пыли — с тоски занялся хозяйственными делами.

— Извини, если помешала.

— Ничего, — мельком взглянув на нее, сдержанно сказал Шмелев.

Катя беспокойно вертела сумочку в руках.

— Я уезжаю.

— Счастливого пути.

— Я узнала, что сегодня произошло. — Она с трудом подбирала слова. — Я хотела тебе сказать… что тоже радовалась, когда увидела поле… А сегодня?.. Разве к этому можно привыкнуть?

— Нет!

Ее лицо прояснилось.

— Правда? Значит, ты бы не стал, как они?.. Да, я знаю, что совершил тот человек. Но ведь нельзя отвечать мерзостью? Правда?

И там, на берегу, и сейчас Матвей понимал Катю. Может быть, попытался бы объяснить, что не ее заступничество, в сущности, остановило людей. Но сейчас с горечью думал о том, насколько шаткой оказалась их короткая дружба. И в этом не оправдывал девушку. Поэтому сказал с угрюмым упрямством:

— Там был дядя Егор. Там были все.

На ее лице отразилась боль.

— Я так и знала…

Только теперь Матвей решился посмотреть ей в глаза и удивился отчаянию в них.

— Ну, что ты смотришь?

— Тот тип успел поссорить и нас.

— Он? Разве в нем дело?

— С вами тогда никто не спорил, — сухо сказал Матвей. — Просто им было очень трудно.

— Это — оправдание? Ты — беспринципный, Шмелев!

Матвей пожал плечами.

Катя побежала к машине. Она плакала. И он понял, что непоправимое случилось не там, у реки, а в эти короткие минуты.

32

«Вася!

— Что-то мне худо сейчас. Нет, дела, в общем, хороши: отсеялись, озимые радуют, травы — на редкость. Осенью меня обещают послать в Москву на выставку. Окончились хлопоты матери с новым домом.

И вот — худо. Впрочем, потому и сел за письмо, чтобы поделиться с тобой об этом.

Недавно появилась у нас на полевом стане нездешняя девчонка. Сероглазая, с пышными волосами, довольно статная, но красавицей не назовешь. Дядя Симон так мне и сказал: девка средних статей, если в ней черт не сидит. Так и я думал и даже успел приметить в ней что-то от нелегкого характера. А вот чувствовал совсем другое: казалось мне, что она создана из какой-то необыкновенной плоти, совершенной до бесконечности. Причина, как видишь, довольно невозвышенная для настоящей любви. Мы не читали друг другу стихов. Правда, о чем-то все-таки говорили, но я всегда был невнимателен, потому что смотрел в ее серые глаза, и это чертовски приятное занятие захватывало меня целиком.

Словом, вот так примитивно и старомодно я влюбился и только тебе сознаюсь в этом. Ты, наверное, догадываешься, что была, по крайней мере, видимость взаимности, которая окончательно вскружила мне голову.

Все рухнуло с первой ссорой. Отличный пример для диспута о любви и дружбе. Она уехала и, конечно, успела обо мне забыть.

А я не могу.

Вот и вся моя исповедь, Вася. Говорят, после нее бывает легче.

33

Окна родильного отделения из-за густых акаций не были видны с улицы, но Матвей долго не решался подойти. К тому же подвыпивший мужик с узелком битый час торчал там — говорил что-то веселое и ласковое, пока не понял, что надоел. Он ушел, и парень украдкой заглянул в палату. Тотчас распахнулось соседнее окно.

— Чего надобно, бесстыжий?

Матвей знал, что так могут спросить. Сказал независимо:

— Мне Ганьшину.

— Ганьшину?! — И уже голос в палате: — Ганьшина, к тебе.

В окне показалась Зойка, бледная, осунувшаяся, отчего лицо будто просвечивалось.

— Чего тебе? — спросила она тоном, словно он приходил сюда уже сотню раз и надоел смертельно.

— Да вот… — Он запнулся, потому что слова, с которыми он хотел обратиться к ней, вылетели из головы. — Тяжело тебе, Зойка?

— Ну и что? Ты зачем здесь?

Голос был чужой, неприятный.

— Ты извини… Я подумал: «Не смогу ли тебе помочь?..» Ты не смотри на меня так, Зойка. Я сделаю все для тебя, лишь бы хорошо тебе было…

Разве это было для нее открытием? Разве он прогнал ее тогда с толя? Сама вовремя одумалась, когда мир пошел у нее кругом от его близости… А может быть, страшно ошиблась, если он пришел сейчас, открытый и добрый?

— Уйди!

— Ты только поверь мне. Можно все устроить, как ты захочешь…

Зойка закрыла ладонями лицо, уронила голову на подоконник, задергалась в плаче. Подбежали женщины, отвели от окна.

И та, которая первый раз накричала на парня, снова появилась в окне.

— Уходи! Не морочь голову, придурошный!

Матвей побрел.

Вышел за село. Не заметил, как спряталось за горизонт солнце, и все кругом, кроме звезд, стало серым, невыразительным, а даль — совеем мглистой.

Так и дошел до своего поля. А оно притаилось во тьме, прикинулось спящим. И он почувствовал себя совсем одиноким. Знал, что одиночество пришло раньше, — потому и потянуло к Зойке и созрело решение любой ценой облегчить ее судьбу — но не знал, что оно будет таким безысходным, что с отъездом Кати так опустеет все кругом.

Он часто спрашивал себя: что еще ждут в этом мире мать, дядя Егор, соседки-вдовы? Как об этом узнать, если жизнь только начинается? А вот сейчас начинал понимать — во всяком случае так ему казалось — их великое искусство терпеть, когда рядом, вместо самого близкого человека, остается навсегда пустота.

Остаток ночи он решил провести на полевом стане.

В домике горел свет. Удивился, разглядев в окне, вместо сторожа, хромого Василия, дядю Егора. Впрочем, так случалось часто, когда хворый Василий оставался дома.

— Ты? — улыбнулся дядя Егор. — А я как раз чай грею.

Матвей устало присел к столу. Старик захлопотал: достал кружки, сахар, нарезал хлеб. И все время говорил о пустяках, словно боялся, что ночной гость заскучает. Пили чай.

Потом они молча лежали в темноте. Дядя Егор курил, ждал, когда парень заснет, чтобы, не тревожа его, обойти машины. Самого начала одолевать дремота, а Матвей вдруг заговорил:

— Дядя Егор…

— Чего тебе? Спи.

— Успею. Хотел спросить… Трудно тебе?

Старик насторожился.

— Почему? Нет.

— А мне кажется: трудно… Только ты не стонешь.