Николай Новосёлов – Здравствуй, поле! (страница 23)
Сперва занялись Зойкой. Внесли в избу. Бабы плотно окружили кровать. Заохали, таинственно зашептали.
Мужики принесли и Прохора. Растерянно стали среди избы, не зная куда положить. Немолодая соседка тихо упрекнула:
— Куда вы его? Ему теперь все равно, а тут…
Один возразил:
— Без медицины не имеем права.
Старика положили на лавку. Та же соседка сняла с головы платок, закрыла Прохору лицо. Смахнула слезу и уже не отходила от Зойки.
Слепого поместили в сенях за дверью. Он не мог ни двигаться, ни говорить, только невидящие глаза словно искали кого-то, да вздрагивали веки.
Мужикам было велено выйти из избы. Куда-то убегали и скоро возвращались бабы. Во дворе стоял тихий говор. Ждали докторшу.
Ее, немолодую, со строгой печалью в глазах — уже знала о страшном событии — привез на машине председатель.
У крыльца расступился народ. Говор стих.
Сын Прохора вышел через минуту. Без фуражки, с обескровленным лицом, навалился на дверной косяк. Спросил изменившимся голосом:
— Где он?
Кто-то ответил:
— К реке, говорят, убег.
— Что же вы? Искать надо…
Тяжело спустился с крыльца. Не оглядываясь пошел огородами к реке.
Мужики потянулись за ним. Пошла и Феня-повариха (в новом платье — по случаю окончания сева).
Выбежала из избы соседка, окликнула председателя:
— Папашу-то надо бы определить…
Петр Прохорович остановился.
— Да… Не годится ему здесь… Вы уж сделайте. На машине, что ли?
— Ладно, Прохорыч, не беспокойся. Сделаем.
Он пошел дальше.
К реке спускалась уже толпа. Двинулись вдоль берега, обыскивая густые заросли тальника.
…В больницу Зойку везти было поздно. Когда вынесли Прохора, докторша распорядилась:
— Бабоньки, хватит вздыхать. Лишние — на двор.
Кровать уже была застлана белыми простынями. Зойка тяжко стонала.
Побывала милиция, но скоро уехала — тоже искать Пашку.
Приехал на мотоцикле и Ганьшин — отец Зойкин. Подошел к окну, заглянул и только потом беспокойно спросил:
— Чего тут?
— Зойка твоя родит.
— Скоро?
— Кто ее знает? Докторша там.
Он хмуро посмотрел на баб: в другое время обругал бы за скверное любопытство. Сгорбившись, побрел через улицу. Там одиноко присел на скамейку. Ждать.
28
Пашка, как из-под земли вырос, загородил тропинку.
— Здорово, Шмелев… А ведь я тебя ждал…
Скривился в пьяной улыбке и стал демонстративно мять пальцы в кулаке. Матвей скоро пожалел о том, что состорожничал, остановился и вступил в разговор.
— Чего тебе?
— Сейчас узнаешь… — Пашка сплюнул, провел грязной рукой по мокрым губам. — А ты — красюк, Шмелев. Случись что — вся деревня по тебе заплачет. Особенно — бабы!.. Хе, да ты не пугайся!
— Тебя?
И опять Матвей пожалел, что промедлил, когда пьяный распахнул полу пиджака и погладил рукоятку ножа.
— Не серди меня, Шмелев. Не серди-и… Ведь ты же мне друг! Без слова уступил честную Зойку… Стой, говорю!! Не брал я твоих денег! Нету денег! Не докажете! И отца твоего, Прохора… — Пашкины глаза вдруг округлились, обнажая белки. — Об этом — тихо!.. Зойке куплю новое платье… Бабы будут плакать…
«Пьян до беспамятства», — подумал Матвей и больше не медлил.
Казалось, Пашка вовремя сделал взмах ножом, но от сильнейшего толчка в грудь опрокинулся на спину. Матвей наступил ему на руку, и нож оказался на земле.
Пашка весь сжался, закрыл голову руками — ждал расправы.
Шмелев поднял нож. Почему-то внимательно рассмотрел с большим тщанием вырезанную на рукоятке женскую голову. Размахнулся. Со стороны реки донесся тихий всплеск.
Злость стала проходить, зато росло отвращение: казалось, от нечистого, опухшего Пашки исходил смрад. Матвей пошел, не оглядываясь.
А когда все-таки оглянулся, на тропинке никого не было.
29
Катю он отыскал на полпути к Каменному Логу. Река была скрыта густыми зарослями тальника и только в том месте открывалась песчаной отмелью. Катя в купальнике лежала на песке и читала книгу. Едва заслышав в кустах шаги, обрадованно крикнула:
— Шмелев! Давно тебя жду!
Разодетый во все новое тракторист поразил ее своим великолепием.
— Ух, какой ты, Шмелев! Ух, какой ты…
Матвей смутился от этой похвалы, поспешил сесть рядом.
— Сегодня — вроде праздника у нас: кончили сеять.
Она разглядывала его, удивленная и притихшая.
— Это совсем не значит, Шмелев, что… ты вскружил мне голову.
— Конечно.
— Я — как товарищу.
— Понимаю.
Он глубоко вдыхал прохладный речной воздух и молчал — еще не улеглось волнение от встречи с Пашкой.
— Говоришь, кончили сеять?
— Кончили. Хорошо управились.
Катя вслух подумала: