Николай Новосёлов – Здравствуй, поле! (страница 22)

Тишина наступила неожиданно. Не сразу Пашка отвел глаза от поверженного: уже подступало смятение от страшной догадки.

Но всхлипнула рядом Зойка, оцепеневшая от ужаса, брюхатая, до отвращения жалкая. И Пашка не остановился.

— Теперь твоя очередь, голуба…

Она пронзительно закричала. Поборов оцепенение, бросилась было бежать, но ноги оказались непослушными, и она упала.

Пашка с размаху ткнул ее сапогом в бок. Потеряв равновесие, припал на руки и оказался перед стариковским лицом.

И увидел не Прохора, а Анисима. «Блазнится», — с ужасом подумал он и бросился в избу.

Там схватил осколок зеркала. Его преследовал страх. А из зеркала глянуло на него лицо, искаженное ужасом, и он выронил осколок. Подбежал к умывальнику. Воды там не было. Воды нигде не было. Тогда он стал плевать в грязную тряпку и стирать кровь с лица — кровь Прохора, казалось ему. Потом жадно потянулся к недопитой бутылке и, не переводя дыхания, опорожнил ее.

Вышел из избы и нетвердо зашагал к реке.

…Слепой немощно ползал на четвереньках, трясущимися руками шарил вокруг.

— Прохорушко!

Нашел своего друга.

— Не помер ли? — Почувствовал на руке липкую кровь, со стоном уронил голову на грудь Прохору. — Господи!.. Зоюшка!

Подбежал соседский мальчишка. Удивленно посмотрел, охнул и бросился прочь.

26

Дядя Егор подвез Матвея к самому дому. Заглушив мотор, проворчал:

— Вожу, как путного!

— Спасибо, дядя Егор!

— Сияешь, как новый двугривенный.

Знал старик, куда сегодня спешил парень. Да и как не знать, если вся деревня видела: который вечер подряд молодой Шмелев гуляет с дочерью объявившегося земляка Ивана Нестерова. Правда, разговор об этих встречах был осторожный, без обидных домыслов. («Не Зойка», — грустно усмехнулся про себя старик). Но о другом думал дядя Егор: не закружится ли голова у парня раньше времени, не будет ли страдать после короткой девичьей прихоти? От советов, однако, воздержался. Подчеркнуто равнодушно предложил:

— Приходите вечером ко мне. Скажу, чтобы бабка Полуяниха угощение приготовила.

Матвей обрадовался. Догадливый дядя Егор: ничего не расспрашивал, а пригласил просто и уважительно.

— Ладно, дядя Егор.

— Значит, буду ждать.

Старик уехал. А Матвей уже представлял приятное застолье у древней Полуянихи и был уверен, что Кате обязательно понравится и дядя Егор, и старухино угощение, да и сама, странная, но добрая старуха.

А вот Катин отец, пожалуй, невысокого мнения о молодом трактористе.

Вчера, когда они засиделись в садике, подошел Иван Дмитриевич Нестеров с шахматной доской. Поздоровался и сразу предложил:

— Давай, парень, сыграем в шахматы.

Едва ли у занятого человека появилось только одно желание: обыграть парня. Матвей от неожиданности даже не поскромничал насчет своих шахматных способностей.

— Давайте.

И играть стал смело, как с дядей Егором или с бригадиром.

Сняв две пешки подряд, Иван Дмитриевич разочарованно сказал:

— Э, брат, мы же не в поддавки играем. Надо думать.

Партнер смущенно объяснил:

— Привычка. У нас в бригаде долго думать не дают. В перерыв партий десять успеваем сыграть.

— Игроки! Здесь тебя никто не торопит. Думай.

Но напрасно Иван Дмитриевич уверовал в легкую победу. Хотя соперник отвечал по-прежнему быстро, партия явно затягивалась. И расспрашивать парня было неудобно, когда тот ожидал ответный ход. Поэтому говорили урывками.

— Сколько классов окончил?

— Девять.

— Мало.

— Наш агроном носит институтский значок… Для ясности.

Отец посмотрел на Катю.

— Самоуверенный малый.

— Он прав, папа. Бывает.

— Ну-ну.

И опять Иван Дмитриевич обдумывал ход. Он мог бы быть доволен своей игрой. Но слишком легко и незадачливо отвечал парень. Раза два журналист поддавался этой незадачливости — сыграл рискованно — и был наказан.

И он невольно стал думать о Матвее предвзято. Совсем недавно писал статью о городских ребятах, которые, едва дотянув до восьмого класса и получив простенькую профессию, старались ничему не удивляться, а только млели от гитарного звона. Он не винил, а жалел этих ребят.

— Самоуверенные парни стали, — задумчиво повторил он. — На работе хвалят?

— Не очень.

— Ну, положим, я слышал: хвалят… Кем мечтаешь стать?

У Матвея уже шевельнулась обида от этой предвзятости.

— А если я уже стал?

— Удивляешь, брат. Это в твои-то годы! Неужели ни одна великая жизнь не стала для тебя примером? Да читаешь ли ты?

— Читаю. Трудный вопрос… Великие примеры исключительны. — Матвей подумал. — Александр Матросов стал бы, наверное, таким, как дядя Егор Семенихин. Дядя Егор сеет хлеб. Я тоже буду сеять хлеб.

Нестеров оторвался от доски, с любопытством посмотрел на парня. Ничего не сказал.

Он молча довел партию до победного конца. Но удовлетворения от этого не почувствовал, наверное, потому, что очень легко играл Матвей. Попрощался с ним дружелюбно.

А потом думал о том, что так и не смог разглядеть парня.

Матвей же разговором огорчился. В самом деле, откуда у него появилась эта скверная самоуверенность в разговоре с журналистом?

Но огорчался недолго: Катя назавтра пообещала ждать его после обеда на берегу Каменки.

…Поэтому он сегодня спешил: упросил дядю Егора подвезти в село. А надо было еще переодеться. Первый раз показаться перед Катей во всем новом.

Задворками, подальше от любопытных глаз, спешил он свидание.

В его памяти еще не было такого прекрасного дня.

27

К Даниловой избе сбегался народ.

Слепого застали около Зойки. Она лежала в бурьяне и стонала. Старик трясущейся рукой гладил ее лицо, уговаривал:

— Сейчас придут… потерпи, сейчас…