Николай Непомнящий – 100 великих достижений СССР (страница 65)
Но это было только началом самого дорогостоящего проекта в истории советской науки и оборонной промышленности (известно, что создание ракетной отрасли и космонавтики потребовало куда меньше капиталовложений). Для укрощения атома пришлось создавать новые отрасли, новые научные школы, ставить сотни небывалых опытов…
Перед страной, погруженной в послевоенную разруху, стояла тяжелейшая задача – и многим пришлось пожертвовать. За несколько лет в СССР не произвели ни одного термометра: на атомный проект ушла вся ртуть. Академик, конечно, знал об этом и понимал, насколько высоки ставки. Но «империя» Курчатова работала слаженно.
Первую советскую атомную бомбу из соображений секретности назвали РДС-1, «реактивный двигатель специальный». Испытание назначили на 29 августа 1949 г. – гораздо раньше, чем предполагали американцы. На исполинском полигоне под Семипалатинском, в Казахстане. В связи с перепадами погоды, а может быть, из соображений секретности Курчатов в последний вечер перенес взрыв на час – с 8.00 на 7.00 по местному времени. В 6.35 специально подготовленный офицер нажал спусковую кнопку, которая привела систему в действие. Ровно в 7 часов над полигоном поднялся атомный «гриб», который можно было увидеть за десятки километров.
В тот день Курчатову трудно было скрыть эмоции. Он ликовал. И в то же время чувствовал, как навалилась усталость нескольких бессонных лет. Кто-то из коллег тряс Бороду за плечи, выкрикивая: «Всё!» Игорь Васильевич ответил негромко: «Да, друзья мои. Теперь – всё». Конечно, предстояли не менее важные пуски, сомнения, ошибки, испытания. Уже ждала своего часа почти готовая РДС-2, уже получили курчатовское одобрение проекты водородной бомбы и атомных электростанций. Но курчатовцы уже совершили главное дело жизни: в труднейших условиях они уничтожили американскую монополию на ядерное оружие. Ученые в тот день имели право перевести дух. На Курчатова пролился настоящий ливень наград: Сталинская премия, Золотая Звезда Героя Соцтруда, автомобиль ЗИС и даже «особняк с обстановкой».
После 1955 г. Курчатов часто выступал на конференциях, появлялся на страницах зарубежной прессы – и, как правило, говорил об антивоенной политике СССР, о мирном использовании атома. Импозантный улыбчивый бородач стал лицом советской науки. Весь мир обошёл курчатовский афоризм: «Атом должен стать рабочим, а не солдатом». В подтверждение этих слов Курчатов предложил, разработал и довел до ума первую в мире атомную электростанцию в Обнинске. Она дала промышленный ток летом 1954 г.
Его сердце остановилось во время беседы с соратником по атомному проекту академиком Юлием Харитоном на заснеженной скамейке в санаторном саду. Они говорили о будущем науки. Неожиданно Курчатов запнулся на полуслове. Харитон обернулся, сразу понял, что дело плохо, позвал врачей. Но было уже поздно. Великий ученый умер в 57 лет, коллеги понимали, насколько это преждевременная и горькая потеря.
Курчатов ушел, создав научную школу и целую отрасль промышленности, атомную, которая неотделима от его начинаний и свершений. «Жизнь человека не вечна, но наука и знания переступают пороги столетий», – говорил академик. Его судьба подтвердила эту истину. За несколько дней до смерти Курчатов слушал в консерватории «Реквием» Моцарта и попросил, чтобы именно эта музыка звучала на его панихиде. Завещание академика исполнили. Проститься с ним в колонный зал Дом союзов пришли десятки тысяч человек. В почетном карауле у гроба академика стояли руководители государства и соратники по исследованиям.
Он был настоящим «донкихотом веселой науки», знавшем о мироздании несколько больше, чем все мы. И сколько бы ни прошло лет, Игорь Васильевич Курчатов останется образцом научного бескорыстия и самоотверженности.
Открытие спонтанного деления урана
После нападения нацистской Германии на Советский Союз большинство ученых Академии наук переключились на решение важнейших оборонных задач. Ученые-ядерщики тоже прекратили свои исследования и начали работать на нужды фронта. Тридцать сотрудников Физико-технического института, возглавляемого Абрамом Иоффе, сразу ушли в армию добровольцами или по мобилизации, а месяц спустя их число возросло до ста тридцати. Институт был реорганизован, приоритет теперь отдавался оборонным работам: радиолокации, бронезащите и размагничиванию кораблей.
Физический институт был эвакуирован из Москвы в Казань, где члены группы ядерной физики разрабатывали акустическую аппаратуру для обнаружения самолетов и контроля качества военной продукции.
А Яков Зельдович и Юлий Харитон, отложив исследования цепной реакции деления, занялись совершенствованием пороховых смесей для снарядов реактивной артиллерии БМ («катюша»).
И все же неугомонный Флёров не дал своей инициативе заглохнуть. Он отправил большое письмо Курчатову. В нем молодой физик начал с утверждения, что цепная реакция на медленных нейтронах в природном уране невозможна, а на обогащенном уране или же в природном уране с замедлителем она оказалась бы столь дорогостоящей, что использование ядерной энергии стало бы экономически невыгодным. Но цепная реакция на быстрых нейтронах заслуживает времени и затрат. «Основной вопрос, – писал он, – сможем ли мы вообще осуществить цепную ядерную реакцию на быстрых нейтронах». Флёров надеялся, что письмо заставит Курчатова вновь заняться ядерными исследованиями. Но Курчатов на письмо не ответил, хотя и хранил это многостраничное послание в ящике рабочего стола до самой смерти.
В начале 1942 г. часть, в которой служил лейтенант Георгий Флёров, расположилась в Воронеже, вблизи линии фронта. Воронежский университет эвакуировался, но его библиотека осталась. «Американские физические журналы, несмотря на войну, в библиотеке были, и они больше всего интересовали меня, – писал Флёров позднее. – В них я надеялся ознакомиться с новыми статьями по делению урана, найти отклики на нашу работу по спонтанному делению». Когда Флёров просматривал журналы, он обнаружил, что в них не только отсутствовал отклик на его открытие, но не было и других статей по делению. Флёров сделал напрашивающийся вывод: исследования по ядерному делению в США строго засекречены. И был абсолютно прав. Все это означает, заключил Георгий Флёров, что американцы трудятся над созданием атомного оружия. Еще более тревожным был тот факт, что у нацистской Германии тоже имелись свои первоклассные ученые, значительные запасы урановых руд, завод тяжелой воды, технология получения урана и методы разделения изотопов. Флёров решил бить тревогу и отправил письмо Сергею Кафтанову, уполномоченному Государственного комитета обороны по науке. В письме физик указывал на отсутствие в иностранных журналах публикаций по делению: «Это молчание не есть результат отсутствия работы. <…> Словом, наложена печать молчания, это-то и является наилучшим показателем того, какая кипучая работа идет сейчас за границей». Он также считал уместным «запросить англичан и американцев о полученных ими за последнее время результатах»
Опять не дождавшись ответа, Флёров решил прибегнуть к последнему возможному для советского гражданина средству: в апреле 1942 г. он отправил письмо И.В. Сталину, в котором утверждал:
«Единственное, что делает урановые проекты фантастическими, – это слишком большая перспективность в случае удачного решения задачи. <…> В военной технике произойдет самая настоящая революция. Произойдет она без нашего участия, и все это только потому, что в научном мире сейчас, как и раньше, процветает косность. Если в отдельных областях ядерной физики нам удалось подняться до уровня иностранных ученых и кое-где даже их опередить, то сейчас мы совершаем большую ошибку, добровольно сдавая завоеванные позиции».