Николай Некрасов – Реставратор 2 (страница 7)

— Стрелять не буду, — сказал я мягко. — Но если вы не объяснитесь и не покинете территорию, мне придется вызвать наряд жандармов.

— Не надо жандармов! — поспешно произнес пришлый. В голосе гостя была такая неподдельная паника, что я невольно остановился.

— Нет, подождите, пожалуйста, я пришёл за помощью, — торопливо продолжил он, делая шаг мне навстречу и подняв руки в жесте капитуляции. — Я не желаю зла, клянусь, я только…

Фраза оборвалась. Пришлый что-то быстро, раздраженно зашептал. Потом потряс головой, словно пытаясь прийти в себя.

— Заткнись, — произнёс он в сторону. — Заткнись, я сказал! Дай мне поговорить с этим человеком.

Это было… необычно. И я с удивлением всмотрелся в силуэт гостя, чтобы понять, во что вообще такое вляпался.

В темноте постепенно проступали черты: это был мужчина лет сорока пяти, со взлохмаченной нечесанной шевелюрой, в мятом пальто явно не по сезону, дерганый, нервный, неопасный, но настораживающий своим нестабильным поведением и энергией. Он то сжимал, то разжимал кулаки, словно пытаясь успокоиться.

Незнакомец, не выдержав взгляда, сделал несколько шагов в мою сторону, раздраженно почесал запястье. Выходило это у него механически, словно это была давняя привычка. Потом он вдруг обернулся куда-то вправо и снова сказал, уже тише:

— Я же говорю… помолчи-и-и. Ты меня сбиваешь.

Я перевел взгляд туда, куда смотрел мужчина. Но там никого не было. И это начинало меня пугать. Мужчина явно был или одержимым, или, что еще хуже, психически нездоровым. Скорее всего, второе, судя по пляшущим в глазах гостя огонькам безумия. Да и присутствия злого духа я не ощущал.

Поэтому чуть ослабил заряженное плетение спокойствия и кинул его в гостя, в надежде хоть немного прочистить его разум. Гость застыл, глаза на мгновение остекленели. А затем он замотал головой, словно отгоняя морок. И взгляд стал более осмысленным. Плетение «спокойствия» действовало как успокаивающие зелья, которыми напаивают буйных в психбольницах. И сейчас моя способность немного привела его в себя.

— Когда приходят за помощью, — произнёс я, — обычно входят через калитку. И звонят в звонок.

Мужчина с жалким видом развёл руки.

— Я пытался. Долго стоял у забора, и все не решался. Боялся, что прогоните. Прокручивал в голове наш диалог. И пока думал, соседка ваша, которая вон в том доме живет, — он кивнул через плечо на дом, где жила Алевтина Никитична, — заметила меня. Патруль вызвала, — жалобно изрек он. — Пришлось уйти. Мне к жандармам нельзя… Никак нельзя. Они не поймут. Запрут.

Он покачал головой и добавил чуть тише:

— Вот и пришлось искать другой путь. Я через соседей с той стороны прошёл. У них дом пустой, хозяева уехали. А там есть… проход.

— Прореха, — поправил я тихо, уже не для него, а больше для себя.

Значит, он увидел брешь в плетении. Нашёл единственное уязвимое место, где защита не сомкнулась до конца. Это требовало либо везения, либо способностей. Или и того и другого.

Я подошел к нему ближе, не чувствуя угрозы. Он теперь, скорее, вызывал жалость, чем страх. И вблизи выглядел ещё более нелепо. Волосы свисали нечесанными лохмами, сплетенными в колтуны, пальто со следами грязи смотрелось как будто с чужого плеча. И вместе с тем в нём было что-то такое, что мешало списать его просто в сумасшедшие. Глаза бегали, но взгляд был не затравленный, а будто бы целеустремленный. Когда он смотрел на меня, в них читалось что-то осознанное. Испуганное, но осознанное. И жаждущее добиться цели.

— Как вас зовут? — спросил я.

Он чуть выпрямился. Потёр нос, словно вспоминая.

— Мещерский, — протянул он после паузы. — Павел Аркадьевич Мещерский.

Я всеми силами старался сохранить лицо и не показывать волнение, которое тяжелой волной прокатилось по телу, что аж волосы на затылке приподнялись. Мещерский. Разыскиваемый. Тот, чьё имя Николай вскользь упоминал, как одну из ниточек в деле. И сейчас я запоздало подумал, что мог бы подстраховаться и создать два плетения. На всякий случай.

Впрочем, пока Мещерский агрессии не проявлял. Просто стоял, опустив руки, и смотрел на меня. Вроде псих в розыске, а до сих пор не попался. И даже додумался, как пролезть к моему дому незамеченным. И прореху в защите нашёл. Вот тебе и псих!

Подобные навыки требуют чутья, а если уж говорить прямо, то даже дара. И он у Павла имелся. Хоть и не развивался из-за проблем нестабильной психики. Скорее всего, ему создавать плетения было бы крайне тяжело. Когда голоса в голове отвлекают, а руки дрожат, сконцентрироваться сложно. Однако работать чутью это нисколько не мешает. Может даже, наоборот.

— Подождите минутку, Павел Аркадьевич, — попросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Одно мгновение…

Я отошёл на несколько шагов, двигаясь боком, чтобы видеть и Мещерского, и тот угол забора, где зияла прореха. Быстро создал плетение, влил в него силу, наспех набросил поверх бреши несколько укрепляющих нитей. Получилось грубо, без изящества, но довольно практично. Боковым зрением взглянул на Павла. Но тот стоял, не проявляя никакого интереса к тому, что я делаю. Словно бы его выключили.

И пользуясь его пассивностью, наспех создал еще одно плетение «спокойствия». Осторожно, так, чтобы это не бросалось в глаза, потянулся за телефоном и быстро принялся набирать в кармане короткое сообщение. Пальцы дрожали, я не был уверен, что попадаю по нужным кнопкам.

«Есть гость. Мещерский».

Отправил. Убрал телефон в карман. И только потом вернулся к Павлу, вежливо произнес:

— Пойдёмте.

От моего голоса он словно включился. Поднял голову и затравленно посмотрел на меня:

— Куда? — с испугом спросил он.

— На веранду. Поговорим. Кажется, вы пришли за этим?

Я внимательно взглянул на него, и Мещерский кивнул:

— Да. Идемте.

Мы поднялись по ступеням крыльца на веранду. Я зажёг маленький фонарь, который стоял на столе, чтобы свет не бил гостю в глаза. Занял место в кресле и указал на свободное на другом конце стола. Мещерский сел на диванчик, сгорбившись, и тут же начал нервно теребить манжет, не решаясь начать разговор. Я выжидающе смотрел на него.

— Помогите мне вернуть покойную матушку, — произнёс он наконец — тихо, почти умоляюще. Взглянул на меня с той надеждой, с которой ребенок смотрит на благодетеля, способного подарить ему любую заветную игрушку.

Я удивленно поднял бровь:

— Я не некромант, Павел Аркадьевич. Подобная магия запрещена в Империи.

— Что вы, что вы! — Он замахал руками так поспешно, что едва не смахнул со стола фонарь. — Нет-нет, Творец с вами, я вовсе не имел в виду ничего подобного. Я не про это.

Он замолчал. Задумчиво почесал за ухом. Потом вдруг посмотрел на меня. И я заметил, что взгляд у него стал другим. Не бегающим, не рассеянным, а прямым.

— Медальон, — произнёс он. — Всё, что мне нужно, это медальон с матушкиным фото. Только она меня и любила. По-настоящему. А тётка…

Он сжал руки в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Тётка моя — ведьма, — стиснув зубы, зло выдохнул он. — Ве-е-едьма!

Он выговорил это с такой накопившейся, перегоревшей яростью, я отшатнулся. Мужчина же продолжил, словно долго копившаяся в нем боль нашла, наконец, выход:

— Злая, старая. Всю жизнь мне испортила. Тьфу! Собаке — собачья смерть. Так и вышло.

Он осёкся и замолчал, оборвавшись на полуслове. Опустил кулаки на колени. И снова начал чесать запястье, словно его это успокаивало. А затем с надеждой взглянул на меня.

— Чтобы вернуть медальон, мне нужно побольше про него узнать, — негромко произнес я. — Расскажите про него. Откуда он у вас, как связан с теткой.

— Матушка моя, упокой Творец ее душу, умерла много лет назад, почти сразу за батюшкой, который приходился тетке родным братом, — начал гость после паузы. — А тетка… — он сжал кулаки.

«Ведьма», — подумал я, цитируя его же слова.

— Можно сказать, семьи-то у меня и не было, как родителей лишился. Отец строгий был. А мама… — горестно вхдохнул. Эх… Тоскую, — пояснил он. — Для остальных родственников «семьи», я был вечно лишним. Недуг у меня.

Мужчина постучал пальцем по виску и продолжил:

— В голове что-то сломано. Тётка называла это все «позором семьи». Мол уродился Павлик скудоумным.

Я слушал не перебивая. Только кивал, вычленяя из сбивчивого рассказа главное.

— Медальон достался тётке вместе со всем остальным, когда мать умерла. Я пытался выкупить его, да ведьма эта старая, мне отказала. Пытался упросить, но она и слушать ничего не желала. Ненавидела она и меня и маменьку. И папеньку. И другую свою сестру тоже.

После этого он ненадолго замолчал, глядя куда-то вдаль.

— Семья большая, а родных нет, — вздохнул он и продолжил. — Антиквар еще потом повадился к тетке ходить. Не только медальон хотел. Всю коллекцию хотел, гад хитрый! — Павел начал яростно чесать запястье, и я заметил на коже надувающиеся красные полосы. — Всю коллекцию ему подавай. Тьфу!

— Одинцов? — осторожно уточнил я, но мужчина покачал головой:

— Не Одинцов, другой. Тоже уже… — он сделал неопределённый жест рукой, означавший, судя по всему, смерть. — Но они все одинаковые. Один другого краше. Реликвии, которыми тетка так гордилась, хотел себе прибрать. Обивал пороги, надоел всем хуже горькой редьки. Ко мне тоже приходил. Думал, наверное, что через меня договорится. Но я ему что? Я к тётке допуска не имел. Она меня презирает. Понял он это в итоге, отстал. Снова к ней пошёл. А я всё думал: вдруг продаст коллекцию, а медальон отдаст мне. Просто отдаст. За так. — Он невесело усмехнулся. — Не дождался. Упрямая была, старая ведьма.