Николай Некрасов – Реставратор 2 (страница 44)

— В смысле?

— А в прямом. Он сам мозгоправам сдался. По доброй воле. Сейчас расскажу почему…

Глава 23

Призраки прошлого

— Когда нашего подозреваемого вызвали по делу Мещерской, он все отрицал, — начал рассказ Николай. — У него даже алиби нашлось. А так как прямых улик не было, привлечь его за это не получилось. Но уже на допросе были странности. Он вел себя нервно, дергано, на вопросы отвечал максимально неохотно. «Я ничего не знаю», «впервые слышу», «не понимаю, о чем вы». И так далее. Ну, стандартный набор, когда человек отпирается и не хочет признаваться. Взгляд отводил, морозился, чуть ли не отворачивался от фото. Но у него было алиби. Хотя и сомнительное. Мещерская все это время лежала в коме, так что очную ставку провести не получилось.

— Да и показания она дать не смогла, — догадался я, и Николай кивнул:

— Совершенно верно. Ее обнаружили уже без сознания. В итоге получилось задержать еще одного подозреваемого, но он нашего товарища не сдал. Сам тоже не сознавался, но против него хоть какие-то улики были. Но до суда он не дожил.

— Отчего умер? — полюбопытствовал я.

— Несчастный случай, — просто ответил приятель. — Нашего нервного потом еще на один допрос вызвали, но оказалось поздно. Он уже сдался в руки лекарей. Думали, откосить хочет. Лучше в лечебнице, чем в тюрьме, но раз он до сих пор там, то вряд ли это коварный план. Скорее всего, у него действительно проблемы с психикой.

— Значит, он сам в лечебницу пришел?

— Нет. Не пришел. Позвонил.

Я удивленно уставился на Николая, который в этот момент перестраивался, стараясь не задеть блондинку, сидевшую за рулем кабриолета.

— В общем, позвонил по номеру экстренной связи, промямлил что-то, что вот-вот умрет, — продолжил тот. — Сначала приехала скорая, думали человеку плохо. Ему и правда было дурно, но был нюанс. Он стоял абсолютно голый посреди квартиры. Все тело было изрезано мелкими символами. Защитными, как потом выяснилось. Причем это были не разрозненные изображения, а продуманная защитная «цепь», опоясывающая его спиралью по всему телу и расходящаяся по конечностям. Один из витков даже шел по шее, выходя к лицу. Заканчивалось это на лбу, под корнем волос. Запястья и стопы тоже завершались этим же символом, замыкая все цепи.

Я невольно поежился, представив, как жутко это выглядело.

— А как он оплел тело по спирали? На спине это сделать невозможно.

— Опоясал себя ими по пояснице, глядя в зеркало. На лопатках уже ничего не было, но один виток полностью опоясал его торс.

— Какой кошмар, — пробормотал я. — И как он кровью не истек?

— Резал неглубоко. Но крови потерял все равно немало. Поэтому и позвонил, чтобы его нашли до того, как упадет в обморок. Такие же символы, к слову, он рисовал собственной кровью на стенах. После того, как закончил с телом.

— Упорный парень.

— Упоротый, — выдохнул Николай и покачал головой. — Очень обрадовался, когда увидел врачей. Раны ему, конечно, обработали, но тут же вызвали лекарей другого профиля. Он не сопротивлялся, когда его вели к машине.

— Любопытный товарищ. Может, этот наш пациент с детства не дружит с головой. Оттуда и все его драки и выходки. Потом дурная компания, разбой, криминал, и совсем флягу сорвало.

— Может, — Николай пожал плечами, — я не врач. Скоро узнаем, что к чему. Сначала посмотрим, потом с кем-нибудь из персонала побеседуем, если потребуется. У тебя версия своя на этот счет есть?

— Само собой. Но сначала посмотрим и послушаем. Потом изложу.

— Дельный подход. Уважаю. Да и мы почти приехали, так что…

Николай начал сворачивать к подъездной дорожке. Заведение находилось в отдалении от жилых зданий. Еще в черте города, но уже за складами и огороженными зонами частных предприятий. В направлении кварталов с новостройками, которые росли в столице как грибы. Но до окраины мы не доехали.

Приятель припарковал авто метрах в десяти от здания, будто не решаясь нарушить здешний порядок и потревожить и без того нервных пациентов. Или «гостей», как любили говорить сотрудники подобных лечебниц, чтобы задать всем этому более домашний тон. Я вышел из авто, осмотрелся.

Перед нами высилось спрятавшееся за высоким кованым забором трёхэтажное здание, которое построили века полтора, или даже два назад. Не современный больничный корпус, не тюрьма и не монастырь, хотя всего по чуть-чуть от всех этих заведений в нём присутствовало.

Когда-то особняк был чьим-то поместьем, резиденцией или летним домом. На это намекали вытянутый фасад, высокие окна, остатки прежней парадности в пропорциях и декоре. В том, как здание стояло в глубине участка, словно все еще считало себя важным и не желало окончательно мириться с новой ролью.

Когда город разросся, расползаясь в стороны, как набирающая силу грозовая туча, и вокруг начали поднимать склады, мастерские, мелкие производства и огороженные территории частных предприятий, исторический комплекс оказался оттесненным от жилых кварталов, прижатым к задворкам и спрятанным за ними.

Отдаление делало место очень спокойным. Бурная энергия нездоровых пациентов, растворялась здесь, словно капля краски в ведре воды. Она не могла отталкиваться от шумных городских энергетических потоков, от бурлящей творческой энергии, которая кипела от квартала к кварталу. Здесь ей негде было накапливаться, поэтому не происходило всплесков. Все единичные вспышки могли выглядеть как неразорвавшаяся петарда, которая шипит, дымит, но потом сразу гаснет, оставляя невнятный дымок.

— Идем, — Николай хлопнул меня по плечу, и мы направились к кованым воротам. Под подошвами захрустел гравий.

— Ну, заходим, — коротко произнес Николай, отворяя дверь и поправляя папку с файлами под мышкой.

Я на пару секунд задержался, разглядывая окна первого этажа. В них не было ничего выделяющегося. Ни решёток, ни тяжёлых штор, ни тусклого света ламп, который обычно так любят места, где человека держат не всегда по его воле. Наоборот, всё выглядело буднично, гостеприимно и почти по-домашнему. И от этого становилось даже немного не по себе.

Мы поднялись по ступеням крыльца и вошли в холл, и перед нами открылся самый обыкновенный типичный вид: светлый коридор, круглые часы на стене, работающие от батареек, невзрачный цветок в горшке на столике у окна. А у входа расположилась стойка, за которой дежурила девушка в светлой блузке, поверх которой был надет серый жилет с бейджем. Лицо встречающей было приветливым. Она осмотрела нас и приветливо улыбнулась. Видимо, ее уже предупредили, что прибудут двое жандармов.

— Доброе утро, — поздоровалась девушка.

— Доброе, — кивнул Николай. Парень вынул из кармана удостоверение, развернул его и показал администратору. — Жандармерия. Мы к вашему подопечному. По старому делу.

Я взглянул на закрепленный на груди бейджик, отметив, что звали администратора Ирина, и кивнул в знак привествия.

Она быстро, но без лишней суеты посмотрела на документы, потом снова на нас.

— Проходите, пожалуйста, я сейчас уточню, готов ли гость к визиту.

Николай кивнул и отошел от стойки. Ирина взяла телефон со стойки, набрала внутренний номер и, отвернувшись в сторону, мягко заговорила:

— Да, здравствуйте. Тут пришли по делу, двое. Да. Жандармерия. К посетителю из пятой комнаты… Нет, по какому-то старому делу. Подождать? Хорошо. Да, я поняла.

Она положила трубку, снова повернулась к нам и вежливо улыбнулась.

— Сейчас отдыхающего приведут в кабинет для посещений. Можете пока подождать здесь.

Слово «отдыхающий» она произнесла совершенно спокойно, как будто это было самое обычное определение человека, который просто временно уехал из дома, чтобы немного прийти в себя в санатории. И от этого становилось ещё сильнее заметно, насколько аккуратно и намеренно здесь обходили все неприятные формулировки.

— Спасибо, — сказал Николай. — Выделенные нам полчаса для общения начнутся с момента визита к «отдыхающему», ведь так?

— Да, конечно, — заверила нас Ирина. — Как только вас проведут в комнату. Присаживайтесь, пожалуйста.

Она жестом указала на две скамьи вдоль стены, сама же осталась за стойкой и снова вернулась к своим бумагам.

Мы с Николаем переглянулись и сели. Я мельком посмотрел на висевшие на стене за стойкой круглые часы: стрелки двигались с той нарочитой неторопливостью, которая всегда раздражает, если ждёшь. А судя по тому, как Николай нервно постукивал костяшками пальцев по подлокотнику, нас обоих уже разъедало любопытство. Приятель глухо кашлянул, поправил папку под мышкой и тихо заметил:

— Ну что, сейчас познакомимся с нашим артистом поближе.

— Главное, чтобы он не начал сразу выступление, — ответил я.

Николай усмехнулся, а я в этот момент подумал, что внешняя тишина таких мест бывает обманчива. Очень уж стерильно здесь было всё выстроено: вежливая девушка, приглушённые голоса, цветок, часы, светлые стены, надраенный пол. Оставалось только узнать, что на самом деле скрывается за этой спокойной картинкой. Какую боль, страхи и отчаянье хранят пациенты, которым приходится здесь «отдыхать».

Спустя несколько томительных минут, Ирина вышла из-за стойки:.

— Идемте за мной, я провожу вас в комнату для посещений.

Указала рукой в коридор, и мы поднялись. У меня по коже побежали мурашки. Если бы в детстве я рассказал родителям о своем даре, и они бы мне не поверили, я мог с малых лет оказаться таким же «отдыхающим» в подобном заведении. А если бы жрецы Синода смогли установить, что мои видения — не бред, а реальность, меня, скорее всего, просто отлучили бы от церкви и заперли в каком-нибудь монастыре, чтобы я отрекся от сделки с темными силами. И я даже не знаю, что из этого хуже. Доказать, что за свой дар я не платил душой, было бы почти нереально. Да и родителям бы досталось. Скорее всего, во всем обвинили бы их. Так что посещение лечебницы лишь уверило меня в правильности сокрытия дара. Очень уж не хотелось стать соседом, «отдыхавших» здесь людей.