Николай Некрасов – Реставратор 2 (страница 38)

— Вы уходите от ответа или мне показалось? — спросил я, не купившись на лесть.

Он усмехнулся.

— Мне приятно рассказать о своей работе. И хоть вы считаете ее неудачной, раз уж антиквар умер, я вижу, что все отработало как нельзя лучше. Не знаю, что случилось с Одинцовым и что стало причиной смерти, но раз камень треснул, а демон освободился, значит, сработал «протокол ликвидации». Если хозяин мертв, и заточенная сущность не смогла его защитить, то покидает вместилище. От этого и трещина. Задача не выполнена. Но сущности все равно. Защита владельца — не ее цель. Это повинность, которую не хочется выполнять, но надо. И если не вышло — демон получает свободу.

— Значит, охранник вырвался, когда Одинцов умер. Антиквар мог скончаться от сердечного приступа?

— Да. В этом случае дух ничего не может поделать. Это как смерть по естественным причинам. От старости, например. Контракт духа истекает, он освобождается.

Но мне почему-то не верилось в простой приступ.

— А если Одинцова убили какой-то более сильной магией?

— Такое тоже возможно. Я не продаю бессмертие, как и говорил. И если бы кто-то направил на убийство Одинцова боле сильного демона, то это тоже могло бы стать причиной смерти. Как и если бы то, что на него напал человек, у которого был более сильный защитный медальон.

— Это возможно? Вы делаете их разными?

— Не я. Силу определяют не мои письмена, — он указал на засечки на обратной стороне медальона. — Сила определяется по существу, заточенному под этими печатями.

И вот уже опять у меня имелось целых три версии случившегося.

— Хорошо. Но почему тогда проверка на астральные следы ничего не дала? Я и сам едва почувствовал остаточный шлейф. Ведь после кончины Одинцова сразу была проведена экспертиза, прислали жрецов, которые сказали, что смерть произошла не из-за темных сил. Есть протокол, заключение. Но и на обычный приступ, согласитесь, тоже не тянет.

— Как я уже сказал ранее, сработал «протокол ликвидации». Он подразумевает не только освобождение духа от контракта, но и очищение пространства от астральных следов. Энергия, с которой вырывается демон, запускает еще одно заклинание, оно отмечается особым символом, — собеседник опять указал на заднюю стенку медальона. — Эта печать перенаправляет энергию на то, чтобы стереть все следы присутствия. Иногда очень аккуратно, порой оставляя легкое послевкусие. Ваши жрецы, — он опять усмехнулся, — не смогли ничего засечь своими ритуалами, а ваше природное чутье это уловило. И это еще больше впечатлило меня.

— Но почему тогда в часах, что висели над камином в поместье Рыбаковой, я ощутил четкий след?

— Все просто, — он заговорил тоном школьного учителя, объяснявшего простые правила детям. — Демон в часах с задачей справлялся. Его просто освободили. Он их покинул. И никакой «протокол ликвидации» задействован не был.

Я задумчиво кивнул, начиная понимать, что Одинцов умер не от сердечного приступа. Потому что в доме покойного антиквара я нашел проклятый предмет. И страж в нем сработал и, вероятно, погубил Одинцова. Видимо, дух не справился с силой проклятья, это и убило бедолагу. Осталось только выяснить наверняка, кто наложил проклятье…

— Если я ответил на все ваши вопросы, могу ли я попросить вас об одной услуге?

Голос одержимого вырвал меня из раздумий, и я взглянул на него. Осторожно ответил:

— Смотря о какой.

Хозяин дома усмехнулся:

— О, поверьте, для вас эта просьба будет пустяковой.

Глава 20

Нити судьбы

Одержимый поднял взгляд на меня, замялся, словно подбирая слова. В комнате повисла тишина.

— Освободите меня, — произнес он, наконец.

Хозяин дома сказал это, как просят о вещах, о которых думают очень давно. Когда человек устал и хочет уйти.

Я удивленно посмотрел на него:

— Вы не можете сделать это сами?

— Нет, — ответил он ровным голосом. — Карло предусмотрел подобное. Иначе бы его творения разбежались в первую же ночь. Освободить меня не смогут даже жрецы Синода. Они просто закроют меня в хранилище до конца моих дней.

— То есть, навечно, — пробормотал я, и одержимый кивнул:

— Так что вы единственный, кто может мне помочь.

Я помолчал. Посмотрел на его сложенные на коленях руки. На удивительно живые глаза в неподвижном лице. Затем встал с кресла и подошёл к нему. Одержимый не шевелился. Только смотрел на меня с ожиданием и надеждой.

Когда я шел сюда, чтобы получить ответы, я не позвал подмогу. Но планировал рассказать Николаю о том, как найти колдуна. Это добавило бы ему очков в жандармерии, а Синод был бы удовлетворен тем, что в их руки передадут человека, занимавшегося черной магией. Вот только это уже не человек. Хотя у него по-прежнему есть душа. И не мне быть ему судьей. Не мне выносит приговор. Так что обречь его на вечные муки в стенах хранилища в узком стеклянном освященном ящике, пока кто-нибудь не решится сжечь кукольную оболочку, я просто не мог. Я не знал, могут ли одержимые сходить с ума, но в такой тюрьме у сидевшей передо мной куклы были все шансы.

Поэтому положил руку на деревянное плечо и потянулся к дару, собираясь на долгое и послойное копание в обрывках эмоций создателя демонических ловушек и в следах энергии, осевших в материале за долгие годы. Но здесь не было «чужих» слоев, и история одержимого обрушилась на меня сразу. Как будто его деревянный «кокон» долго ждал, пока наконец, его попросят все рассказать.

Я увидел полутемную каморку, освещаемую только висевшей под потолком тусклой лампочкой. Сидевшего в кресле старика, перед которым стояла деревянная заготовка. И второго человека, который был привязан к столу.

— Не переживайте, вы не умрете, — произнес старик, водя резаком по точильному камню. — Просто… переродитесь. И уверяю вас, это будет ваша лучшая жизнь.

Он хихикнул, а затем поднял резак, рассматривая его в свете тусклой лампочки. И довольно произнес:

— Ну, начнем.

Ладонь, которой я прикасался к одержимому, начало жечь. Скорее всего, работали какие-то защитные знаки, которые наложил тот самый мастер Карло. Но я продолжал смотреть историю.

Резчик тем временем коснулся ножом заготовки, и на меня накатила волна боли. Такой сильной, что я стиснул зубы, едва не отдернув руку. А на заготовке постепенно стали проступать черты лица. Впрочем, эта боль схлынула так же внезапно, как накатила, оставив после себя только эхо, глухое и печальное, как далекий удар колокола.

Карло работал методично, без спешки, как трудятся люди, которые делают сложную работу и знают, что торопливость все испортит. Он насвистывал какую-то незатейливую песенку и осторожно действовал резаком.

А потом вдруг наступила темнота, как будто проваливаешься в сон. Или теряешь сознание.

Я убрал руку. Постоял секунду, глядя на одержимого и чувствуя, как горит кожа. Затем произнес:

— Как вас зовут?

Хозяин дома несколько секунд помолчал, словно бы уже давно забыл свое настоящее имя и теперь пытался его вспомнить.

— Илья, — произнес он, наконец. — Илья Степанович Громов.

— Вы готовы? — уточнил я.

Одержимый посмотрел на меня, и в его взгляде не было страха.

— Да, — просто ответил он.

Я кивнул. Снова обратился к дару, только теперь внутри одержимого появилось множество перепутанных между собой разноцветных нитей. Среди них мне нужно было найти ту, которая связывала Илью Степановича Громова с куклой. Но зная имя, сделать подобное был значительно проще.

Осторожно начал перебирать каждую нить, боясь ее оборвать. Пока, наконец, не нашлась нужная, которая тихо отозвалась на мысленно произносимое мной имя. Выдохнул. Часть работы была проделана. Впереди было самое сложное.

Аккуратно поддел и потянул на себя, как вытягивают старый гвоздь из рассохшегося дерева. Ее нужно было вытащить из общего плетения, и тогда душа, наконец, обретет покой. Если же нить порвется, одержимый может застрять здесь навечно.

Ладонь жгло сильнее. Защитные знаки Карло сопротивлялись, явно не желая, чтобы я закончил начатое. Но я упорно продолжал тянуть. Пока на свет не появился пульсирующий узел, связывающий множество нитей.

И в тот же момент живые глаза одержимого блеснули странным чувством. Светом, который появляется и уходит одновременно.

— Спасибо, — едва слышно произнес он.

Я кивнул, осторожно поддел нужную нить и вытащил ее, развязав узелок.

Жжение в руке исчезло. А в комнате на миг стало светло. Тени испуганно метнулись по стенам, книжным полкам, по тёмным корешкам книг… В помещении почувствовалось дуновение ветра. Легкое, но такое холодное, что я зябко поежился. А свет в глазах куклы погас.

Теперь передо мной сидела обычный деревянный болванчик. Хорошая работа, в которой чувствовался талант мастера. Не более. Никакой энергии в ней больше не ощущалось.

Стены дома стали чуть прозрачнее. Стеллажи с книгами теряли чёткость, поплыли рябью, как отражение в воде, в которую метнули камень. Запахи тоже стали стремительно таять. Пространственный карман, очевидно, поддерживаемый одержимым, начал распадаться. Я бросил прощальный взгляд на сидевшую в кресле куклу, а затем развернулся и шагнул к двери. И почти сразу же оказался в привычном мне Петербурге. Осмотрелся.

Пространственный карман выбросил меня не там, где я вошел к одержимому. Вместо тихого переулка я оказался где-то между линиями Васильевского острова во дворе-колодце, рядом с мусорными баками. По счастью, они были пустыми.