Николай Муханов – Мир приключений, 1924 № 02 (страница 17)
Почтительно отведя взгляд от бритого коричневого черепа пунджия, Ма-Сейн изложила свое желание, и тогда вышел второй монах. Усердно помолясь, они поставили-трех Будд на пустую полку, рассыпали перед ними сладко пахнущие цветы и понатыкали бумажных «молитвенных флажков».
Не жалея дорогой юбки, Ма-Сейн спустилась затем на колени и поклонилась, стукнувшись лбом прямо в пыль, в пылу самой страстной в ее жизни молитвы.
Мунг-Кве-Иох, поставив на полку три крохотных глиняных лампадки, молился вместе с нею, ибо они были друзья с раннего детства. Он чувствовал, что, будь это в его власти, он с восторгом бросил бы негодного Мунг-Сан-Ка на съедение карпам Ирравадди.
Затем они поспешно удалились по тропинке между разрушенными жертвенниками, пугая ящериц и задевая ползучие растения; пора было ехать, ибо от Чинна-Шве до Бгамо было добрых четыре километра, а джунгля, особенно в сумерки, кишит леопардами.
На другой день и на следующий Май-Сейн возвращалась к храму, с надеждой, но и с отчаянием — ибо она узнала, что Мунг-Сан-Ка подарил уже Ма-йин кусок шелка и гребень.
Она готова была побросать своих Будд на пол — ужели и х заслуг недостаточно? Она готова была потребовать чуда, грозить удавиться — сделать что-нибудь безумное, дикое — но ее пылкие мольбы оставались без ответа.
— Услышь меня! Подай мне помощь, о милосерднейший! — яростно взывала она. — Прими мою жертву, и я принесу новые — я буду творить шико (молитву) трижды в день всё дождливое время! Услышь меня, или я буду искать мира в новом теле (это значит: покончить самоубийством). Сотрясаясь от рыданий всем своим худеньким телом. Ма-Сейн уходила после молитвы домой.
Следующее утро было прохладное, мягкий ветер тянул из леса, с вершины Чинна-Шве открылась дивная картина отдаленных гор, и когда солнце поднялось высоко, к пагоде приблизились два других паломника, составлявших резкий контраст Ма-Сейн и Мунг-Кве-Иоху.
Блестящий юноша в ослепительно-белой шляпе и кремовом шелковом костюме вел изящную английскую барышню в голубом полотняном платье по неровной тропинке к жертвеннику.
В этом щуплом юноше, таком небрежном на вид, никто не заподозрил бы человека с железными нервами и изумительной предприимчивостью, а между тем это был герой смелых подвигов в джунгле, которых хватило бы на материал для воспоминаний шестерым путешественникам, и вдобавок — превосходный охотник за крупной дичью.
Это был один из белых начальников Мунг-Сана-Ка, служивший в крупной лесопромышленной фирме дозорным над большим лесным участком. Он явился из лесов, чтобы встретить вышеупомянутую девушку и ее тетку, совершавших увеселительную поездку по реке.
Его рассказы о дикой жизни в лесах и бирманские легенды о людоедах и духах заронили в головку девушки увенчанную волной каштановых волос золотистой бронзой выбивавшихся из под края белой шляпы, своенравную мысль.
— Какие забавные Будды! — вскричала она, когда они приблизились к храму. — Посмотри на этих трех! Дик, я непременно хочу иметь вот этого, среднего! Ну, право же, он нам улыбается! Как ты думаешь, очень будет дурно, если я его украду? Ты говоришь, что они никогда не ремонтируют пагод, когда те разрушаются. Я уверена, что никто не хватится
Дик находился в таком состоянии, что с радостью готов был украсть ей в угоду целую пагоду, и в его серых глазах отразилась ее шаловливая дерзость.
— Дорогая моя, я с удовольствием украл бы его для тебя, если бы за нами не следили старые пунджии! Славная будет история, если следят! Этот маленький нищий словно по обету присутствует здесь в трех лицах, да и иветы тоже кой о чем говорят… Ну, не смотри на меня так, а то я всех заберу! Ты портишь себе ротик, когда распускаешь уголки губ…
Туземный кулий с двумя корзинками на бамбуковом коромысле остановился, чтобы ударить в колокол; зеленые попугаи трещали в золотой чаще могуровых деревьев; в воздухе носились, сверкая, мириады стрекоз, но больше никого и ничего не было видно, над всей Чинна-Шве повис полуденный покой и безмолвие.
Безрассудная девушка шаловливо преклонила колени в притворной «чико» — молитве перед алтарем, который» на собиралась ограбить, а он, зачарованный, нагнулся, чтобы поднять ее на ноги, и вдруг поцеловал прямо в губы!
Она слишком увлеклась своим капризом, чтобы обратить на это внимание; схватив среднего Будду своими святотатственными ручками, она спрятала его в рукав своего голубого плаща, который отдала нести Дику.
Быстро оглядевшись, она повернулась и побежала по дорожке к тому месту, где их ждала колясочка.
— Ах, ты, дерзкая! — шептал он, шагая рядом с ней. Ведь, ты знаешь, что я не смогу помочь тебе, если дома в один прекрасный день тебя подстережет бирманец с длинным ножом — за веру они пойдут на что угодно! А кроме того, был в древние времена языческий царь, наложивший такое заклятие на тех, кто вздумал бы воровать его жертвоприношения из храма: «Да мучается вор, как человек, замурованный по пояс в скалу, к которой и в два месяца не добраться». Вот как и тебя могут проклясть, кошечка!..
Она лукаво взглянула на него: — Будто ты и в самом деле будешь огорчен, если это со мною случится? — смиренно спросила она. Продолжение их беседы нас в данный момент не должно интересовать.
Перед закатом пришла Ма-Сейн, плакавшая всю дорогу. При виде пустого места на полке, она так дико вскрикнула, что к ней в ту же секунду выбежал из часовни старый пунджий.
— Кто тут был, Дядя, господин мой? — кричала она. — Мой Будда исчез!..
— Сегодня здесь не было ни одной живой души, — недовольно ответил пунджий.
Он не мог, ведь, сознаться, что в этот день созерцание унесло его в волшебную страну снов…
— Значит, Владыка услыхал меня и послал Ната унести Будду! — завывала Ма-Сейн, окончательно потеряв душевное равновесие. — Ай-йя! Ай-йя! Ом мани падме ом!..
Она бешено извивалась в молитве.
В далекой Верхней Бирме суеверная вера в «Натов» так перемешана с чистым буддизмом, что туземцы твердо верят в разные чудеса.
— Ты заслужила! — торжественно промолвил жрец, не зная хорошенько, что сказать ей.
Но замешательство его быстро рассеялось, как только из ближайшей джунгли донесся отчаянный человеческий вопль:
— Помогите! Скорей, умираю!..
Услыхав этот голос, Ма-Сейн вскочила на ноги и с криком бросилась за пунджием в чащу: она разглядела, кто лежал в кустарнике ярдах во ста расстояния! Мунг-Сан-Ка корчился в муках, прижимая рукою икру своей ноги, а рядом лежала мертвая кобра и сломанная палка.
— Я проходил джунглей — со мной не было ножа, — задыхающимся голосом говорил он. — О, Ма-Сейн, жизнь моя, я искал тебя!
Она не верила своим ушам, но почувствовала, что это, конечно, чудесный ответ на ее мольбу, и не стала тратить времени на слова или гримасы кокетливой мести, на которые в иных обстоятельствах она бы не поскупилась.
С холодным мужеством, как хирург, она вынула свой маленький «дах» — кинжал — и обратилась к пунджию, который, став на колени, манипулировал над раной с инстинктивным искусством бирманца, знающего, что такое змеиный укус.
— Зажми покрепче, пока я буду вырезывать отраву! — промолвила она. — Потерпи, Мунг-Сан-Ка, это будет скорее и менее болезненно, чем когда тебе татуировали ляшки, — а ты, ведь, когда-то говорил мне, что все, мною сделанное, будет тебе в сладость после ран, нанесенных моими глазами!.. — Докажи же это теперь…
Не обращая внимания на стоны и струившуюся кровь, она искусно удалила зараженную часть икры, — к счастью, рана пришлась далеко от артерии, и перевязала рану своим шарфом.
— Я позову на помощь, и мы перенесем его в часовню, — сказал пунджий, грузно уносясь, как большая желтая птица, в зеленую чащу.
— О, обожаемый Лотос мой! — чуть слышно говорил юноша. — Я развязался с iMa-Йин. Она неверная лепардиха! Простишь ли ты меня?
И Ма-Сейн, уверенная, что Владыка Мира только-что подал ей ответ и совет, проявившиеся столь чудесным образом, решила, что она может простить.
БЕГСТВО АНРИ РОШФОРА
Знаменитый журналист Анри Рошфор[7]) не принимал участия в правительстве Парижской Коммуны. Но его статьи поддерживали дух сопротивления среди осажденных. Не совсем правильно ему ставилось в вину разрушение дома, принадлежавшего Тьеру. Кроме того, среди новых хозяев положения у него было множество личных врагов. Г1о всем этим причинам версальский военный суд приговорил его к вечной ссылке «с содержанием в укрепленной ограде» — как было сказано в приговоре.
Пока старый Тьер оставался президентом, Рошфора щадили, и он отбывал заключение в различных крепостях на западном побережьи Франции. Но тотчас после избрания Мак-Магона, обновленное министерство, отныне вполне реакционное и монархическое, поспешило услать опасного писателя в Новую Каледонию.
Ровно четыре месяца понадобилось парусному фрегату «Виргиния», чтобы проделать путь от Шербурга до Нумеа. Рошфор, не переносивший качки, ужасно страдал. Судьба и характер узника вызывали общее сочувствие. Корабельное начальство допускало разные поблажки в его пользу. Обед ему носили из офицерской столовой. Его каторга, т. е. деревянная клетка, расположенная в боковой батарее корабля и заменявшая каюту, была занята им одним — послабление немаловажное, если вспомнить, что тут же рядом другая каторга одинаковых размеров вмещала двадцать две осужденных женщины, в том числе известную Луизу Мишель.