Николай Муханов – Мир приключений, 1924 № 02 (страница 16)
— Да, погибшего мужа.
Незнакомка откинула покрывало с хрустального гроба. Лейянита с глубоким участием смотрела в ее печальные глаза. Женщина снова закрыла лицо рукою.
Лейнита перевела глаза на гроб и нечеловеческий вопль огласил своды кабинета — в гробу лежал, бледный, как снег, Гени Оро-Моск.
— Что вас так испугало, милая девушка? — удивленно проговорила Авира Гени-Мар.
Но Лейянита не отвечала. Она с рыданьем билась на стеклянной крышке гроба и в исступлении взывала, как бы надеясь разбудить спящего:
— Гени!.. Гени!.. Гени!..
Авира гордо выпрямилась в высокомерно сказала:
— По какому праву, странная девушка, вы называете моего мужа этим именем?
Сзади послышался какой-то шорох. Авира быстро обернулась. В дверях стояли Нооме и Роне Оро-Бер.
— Лейянита, что ты здесь делаешь? — закричал Нооме, бросаясь к бьющейся в рыданиях внучке.
Лейянита поднялась к нему на-встречу.
— Дедушка, он умер!..
Ученый обнял плачущую девушку и внимательно осмотрел помещение.
— Это… Это… если не ошибаюсь, кабинет моего ученика, Гро Фезера, председателя Союза Ларгомерогов? — умышленно подчеркивая последние слова, произнес Нооме.
Авира выпрямилась и гордо взглянула на вошедших.
— Вы не ошиблись. Это — научный кабинет председателя Союза Ларгомерогов, которого с бешеной пеной на губах разыскивает грязная чернь по всем закоулкам планеты. А я — его сестра. Только вы напрасно побеспокоились, проникнув сюда. — Гро Фезера здесь нет. И ни вам, ни его заклятому врагу Роне Оро-Беру, — присутствие которого здесь для меня понятно, — не удастся захватить в свои руки брата, чтобы бросить его на растерзание взбунтовавшейся черни. Председатель Союза Ларгомерогов — для вас недосягаем! Наша игра проиграна, но и вы, Роне Оро-Бер, недолго торжествовали..
Авира Гени-Мар выхватила из складок плаща истребитель и метнула им в сторону Роне.
Нооме, с ловкостью юноши, схватил женщину за локоть и отвел истребитель в сторону.
Авира сделала энергичное усилие, на момент высвободила руку и прежде, чем кто-либо успел сообразить в чем дело — приставила истребитель к своему виску.
Послышался легкий треск и Авира Гени Мар опустилась на пол, возле гроба своего мужа.
— Несчастная женщина! — невольно вырвалось у Роне.
Лейянита, прижавшись к стене, с безмолвным ужасом в глазах смотрела на эту непонятную для нее трагедию.
Нооме нагнулся над упавшей женщиной.
— Кончено, — сказал он, — ее не в состоянии спасти никакое искусство.
Роне выступил вперед. Он был взволнован и с трудом владел собою.
— Но каким образом очутился здесь труп моего сына?.. Труп Гени Gpo-Моска, хотел я сказать, — быстро понравился старик.
— Труп? Вы ошиблись, мой дорогой друг. Мертвые не имеют такого белого цвета кожи. Ваш сын… ваш юный друг, хотел я сказать, просто подвергнут анабиотическому замораживанию. С какой целью? — и об этом я догадываюсь.
— Дедушка! — с тоскою проговорила Лейянита, глотая слезы.
— А ты успокойся. Звездочка, — с улыбкой повернулся к ней Нооме. — Твой Гени не умер, он только спит, и мы его не замедлим разбудить. Что же касается других препятствий…
Нооме покосился на труп Авиры и после небольшой паузы договорил:
— … то все препятствия судьбе было угодно устранить с вашей дороги…
БУДДЫ МА-СЕЙН
Ма-Сейн, продавщица шелка и признанная красавица базара Бгамо, была очень несчастна. Золотисто-бронзовый лоб ее собрался в морщины под темными кольцами водос, охваченных круглым гребнем слоновой кости, алые губы опустились в углах, а большие темные глаза, обычно горевшие весельем, столь свойственным душе бирманской девушки, страстно любяшей смех, теперь были тусклы, словно она плакала несколько дней подряд — да так оно и было в действительности.
Это было тем более неожиданно, что Ма-Сейн слыла самой веселой девушкой в этом полукитайском пограничном городке; ум у нея был такой же светлый, как и ее имя, означающее: «девушка — Алмаз», и сердце твердое, как этот драгоценный камень. Но увы! Судьба имеет гнусную привычку делать трещины во всех таких алмазах — пришел и ее час.
Камнем, на который наскочила эта коса, оказался Мунг-Сан-Ка, бойкий черноглазый сын У-Ле-Кина, поставщика слонов крупной фирме лесопромышленников на Верхней Ирравадди — завзятый Дон-Жуан своей деревни, затерявшейся в джунгле, насупротив Бгама, за Великой Рекою.
Когда он начал в сумеречный час — в Бирме называемый: «пора ухаживающих юношей» — приходить к веранде бамбукового дома Ма-Сейн, сплошь завешенного цыновками, и беседовать с ней подолгу своим нежным, страстным голосом, то сердце ея полетело к нему через реку, да там и осталось. Чему и удивляться не приходится!
Но вот уже десятый день он не показывался; теперь она не видела ни золота, ни пурпура в великолепном закате, опламенивщем гладкие, как озеро, воды Бгамо — один только серый мрак и уныние.
На десятый вечер она просто заболела от горя и лежала на постели, распустив длинные волосы, без пудры и краски на лице, без золотых побрякушек на худеньких руках.
Вдруг к ней ввалилась ее подруга Ма-Шве-Бвин («Золотой Цвет»), такая-же продавщица шелка, попыхивавшая огромной светлой сигарой; сбросив зеленые бархатные сандалии, она весело затараторила, как сорока на заре.
— Ты почему не была вчера на «пве» (игры)? — спросила она.
— хМне сильно нездоровилось, — коротко ответила Ма-Сейн.
— Жаль, что тебя не было — я видела твоего негодника Мунг-Сан-Ка: он сидел и хохотал с этой намазанной дрянью, Ма-йин. Я думаю, он проведал, что ей скоро достанутся три слона, так как ее сестра вышла замуж за зонточника из Мандалая против воли отца. Расшевелись, Ма-Сейн!
— К чему? Десятый вечер он не приходит. Это-Колесо (судьба, фортуна). Да и что могла бы
Но у Ма-Шве-Бвин, как у истой бирманки, был свой практический взгляд на все эти дела. — Да ты приносила ли жертвы последнее время, заслужила-ли ты у богов?
— Да, — ответила Ма-Сейн. — Я раздала столько милостыни пунджиям (жрецам), что все руки себе отмахала — а он все же покинул меня…
— Это мало. Пожертвуй пагоде Будду. Вот я только-что проходила мимо фабриканта божков — у него три таких славных маленьких-маленьких Будды из гипса, раскрашены красным и золотом — просто прелесть! Хочешь, я пойду с тобой покупать их?
Ма-Сейн поднялась и вытерла глаза. То, что предлагала Ma-Шве, имело смысл. Если даже Будды не помогут ей — может быть, она хоть найдет успокоение от своей любви. Во всяком случае, попробовать стоило. Она оправила волосы, повесила на каждое ухо по ветке вистарии, подоткнула свою розовую шелковую юбку и накинула на плечи расшитую кисейную мантилью, а поверх нее шарф. Потом она рдела в уши грушевые серьги, отыскала свои обшитые бархатом сандалии и из лакированного, черного с красным, ящичка достала несколько монет, которые и спрятала в рукаве с проворством и грацией, присущими только ее расе.
Стройная, как пальма, она вышла, слегка покачиваясь, вместе с Ма-Шве-Бвин под се бледно-розовым, расписанным красками, шелковым зонтиком.
Дня через два, в послеобеденный час (в Бирме сделки заключаются Лишь в часы досуга) в конце извилистой тропинки, ведшей к группе разрушенных пагод и часовень Чинна-Шве, остановилась грубая деревенская телега, запряженная парой белых бычков, погромыхивавших бубенчиками. Здесь, вокруг стройной центральной пагоды, расбросано несколько новых пагод и часовень из чудесного резного тека, раззолоченных и выкрашенных пурпуром от остроконечных многоярусных кровель до стройных колонн. Возвышающаяся среди них центральная пагода увенчана макушкой из железа, белеющей, как лебедь среди павлинов, и увешанной колоколами. Кусты бледных, чуть розоватых роз плотным кольцом окружили свободное пространство у ее основания, а за ними стоят огромные деревья, бросающие черную тень… Рядом, к двум переплетшимся вырезанным из тека драконам, привешан огромный колокол, под ним лежат оленьи рога, которыми бьют в колокол во время богослужений: бирманские храмовые колокола не имеют языков.
Но Ма-Сейн была нечувствительна ко всем этим красотам. Торопясь принести свои жертвы, она едва замечала косые лучи пышно рдевшего солнца, падавшие на роскошную мозаику инкрустаций молебных шестов и на алтарь огромного бронзового Будды, украшенного диадемой и возвышавшегося в главном приделе; не замечала она и волшебного блеска фонариков, утопавших в цветах, расбросанных перед статуей.
К северу от алтаря тянутся ряды полок, на которых сидят в вечном размышлении Будды всевозможных сортов и видов: завернутые в желтые, усеянные блесками муслиновые шали, воздушность которых так причудливо контрастирует с их мраморной солидностью. либо же только выкрашенные в золото, пурпур, или осыпанные драгоценностями.
Сын Ма-Шве-Бвин, худощавый юноша, пятнадцатилетний Мунг-Кве-Иох, с раскосыми монгольскими глазами пол ярко-оранжевым головным платком, задрапированный в желто-синюю полосатую шелковую юбку нес в каждой руке по маленькому добродушно улыбавшемуся гипсовому Будде; почтительно посалив одного из них в сгиб своего локтя, он сильно ударил в колокол свободным кулаком.
За ним следовала. Ма-Сейн с третьим Гаутамой (Будда). У входа в часовню к ней вышел пунджий (жрец) — высокий, сухопарый, степенный. Заметив приближение женщины, он заслонил свои глаза веером из пальмовых листьев.