Николай Муханов – Мир приключений, 1924 № 01 (страница 19)
«Что, ну?.. Меня заметили, отцепили, отвели в какой-то подвал, да так выдрали, что я всю жизнь помнить буду?
— Тебя выдрали?
«Так, как и отец родной меня никогда не драл! Вот, как. Драли, да приговаривали: «Тебе, щенок, в школе учиться надо, а ты по улицам шляешься! Слежкой занимаешься!.. Учись! Учись! Учись! Вот как выпороли!.. А теперь прощайте, доктор. Мне некогда!.. Надо уроки готовить».
И он ушел, нахлобучив картуз.
Я развел руками.
Прошел день. Прошел другой. Газеты трещали всякую ерунду. Мое участие в этой истории сделалось общеизвестным, и мне отбоя не было от интервьюеров. В конце-концов они почему-то знали больше, чем я им рассказывал. Например, меня допрашивали: «правда-ли, что в ваших брюках вы нашли карточку с надписью: «Доктор Ватсон — осел». Этого я никому не говорил. Откуда они это узнали?
Мне сделалось известным (все от этих всеведущих газетчиков), что министр полиции делал доклад королю о пропаже Холмса. Но так как его величество в момент доклада был рассеян, то на докладе написал резолюцию: «прочел с удовольствием». Министр полиции осмелился повторить свой доклад, и тогда его величество, вникнув в дело, над словом с «удовольствием» надписал «не» и волнистой линией соединил «не» с «удовольствием». В вечерних газетах было сообщено, что король выразил неудовольствие по поводу исчезновения Холмса!
Через несколько дней пропал величайший бриллиант из короны короля. Потом исчезло драгоценное колье королевы. Обнаружены были дерзкие кражи со взломами в нескольких банках. Лондон всполошился. Полиция потеряла голову. Без Холмса она была беспомощна. Министр полиции пригласил начальника бюро и так намылил ему голову, что тот вызвал меня и стал советоваться, что ему делать. Я не знал, что ему сказать.
«Не вызвать ли из Америки Ната Пинкертона и Ника Картера, а из Парижа Арсена Люпена?» — спросил он.
Я пожал плечами. Мне было больно за Холмса. Приглашать из заграницы второстепенных детективов, чтобы спасать его, великого Холмса! Самая мысль об этом была оскорбительной для меня! Но, пожалуй, это было единственное средство спасти Холмса. На лондонскую полицию я не надеялся!
«Вызовите», — сказал я со вздохом.
Я забыл сказать, что Скотт заболел белой горячкой и бушевал в больнице, упорно гонял чертей с докторских носов и просил свезти его обратно в «воровской клуб».
Через две недели я имел «удовольствие» беседовать с тремя мировыми детективами, которые заседали у начальника бюро в его кабинете. Я подробно (в сотый раз) повторил всю историю. Нат Пинкертон слушал внимательно, задавал вопросы. Он показался мне самым дельным из трех. Картер был просто болван. От него несло спиртом так. что сидеть с ним рядом было неприятно. Он совсем не слушал меня и только рассматривал свои огромные кулаки, покрытые рыжей шерстью. Люпен спросил только, были ли хорошенькие между воровками и каковы были туалеты.
Выслушав мой пространный доклад и мнение начальника полиции, Пинкертон деловито спросил: зачем его, собственно, вызвали — искать Холмса, или драгоценности, похищенные ворами? Картер попросил стакан грогу, а Люпен зевнул и небрежно сказал, что во всем этом деле он не видит для себя ничего интересного, так как, повидимому, в настоящем деле не замешаны женщины, а он интересуется исключительно «дамскими» делами.
Начальник полиции торопливо ответил Пинкертону, что просит его заняться обоими делами. Пинкертон ответил сухо, что это его «не устраивает», так как раздвоит его внимание и потому он предпочитает заняться только отысканием драгоценностей. И тут же с американской беззастенчивостью стал торговаться о премии.
Я попытался отстоять интересы моего друга, стал говорить об «идейном интересе» дела, вытащил из портфеля кусочки грязи и пепла, все окурки и снимки с подошв (все «следы преступления», оставленные ворами в квартире Холмса).
Пинкертон усмехнулся и сказал, что вся эта дрянь (он так и сказал: дрянь; это его собственные слова!) его не интересует, что у него «другие приемы», «другая школа». Я мысленно выругал его «дубиной» и тщательно завернул в бумажку все «следы преступления».
Начальник полиции поспешно прервал меня и сказал Пинкертону:
«Коллега! Конечно вы правы! Ну займитесь сначала бриллиантами. Холмс подождет. Ведь, если он жив (а я убежден, что он здравствует), то. конечно, и останется жив, а бриллианты могут заплыть так далеко! Значит, я могу доложить г. министру, что вы согласны заняться бриллиантами?
Пинкертон сухо поклонился.
На следующий день по телефону я был вызван к Картеру. Он был болен. Голова была перевязана. Физиономия с правой стороны опухла страшно и глаза не было видно. Огромный синяк красовался вместо глаза.
«Видите, доктор… Я немного занемог!» — прохрипел он. Подлечите меня, чтобы я через два дня мог уехать в Америку!».
— Что с вами?
«Пустяки!.. Вчера зашел в бар. Немного перехватил! Вышло недоразумение с одним субъектом. Ну я его боксировал. Самое замечательное, что сегодня получил неизвестно от кого письмо с предложением немедленно уезжать в Америку. А в письме чек на весьма внушительную сумму и билет на пароход. Это меня устраивает!».
Я прописал ему примочку и посоветовал воздержаться от посещений бара.
Люпен тоже уехал очень скоро. Рассказывали, что и он получил чек.
Нат Пинкертон повертелся около недели в Лондоне и тоже скоропалительно отправился во-свояси, заявив. что телеграммой вызван в Америку «по экстренному делу».
Прошло еще с неделю времени. Как-то утром мне подали письмо. Я узнал руку Холмса. Письмо было из Норвегии, из Бергена. Друг мой писал с парохода «Морской Лев», который отплыл из Англии в полярную экспедицию. Из письма я узнал, что Холмс пришел в себя в ящике с аэропланом, который был погружен на пароход для нужд полярной экспедиции. Придя в себя, он стал стучать. Стуки его привлекли внимание команды. Он был извлечен из ящика. Он решился принять участие в экспедиции, цели которой его очень заинтересовали. Кроме того, он серьезно стал изучать рациональную постановку рыбных промыслов. Возможно, что этим он и займется.
Тяжело было читать это письмо! Бедный Холмс! Бедный «король детективов». Мир лишился тебя!
ТЕНЬ НАД ПАРИЖЕМ
Глава I
Тревога
Газеты писали: «Черная тень над городом».
Этот заголовок стал появляться все чаще и чаще.
Вчера на улице Риволи, днем, совершенно неожиданно, несколько оконных стекол магазинов обрушились на прохожих.
Сегодня на Севастопольском бульваре — взорвалась адская машина.
Завтра — будет очередной список отравившихся губной помадой, пудрой и ядовитым шеколадом.
Цепь преступлений увеличивалась с каждым днем.
Взрывы, яд, падение стекол на гуляющих — события, происходившие уже целый месяц, являлись делом одних и тех же рук.
Полиция выбивалась из сил, но безрезультатно. Парижане ужасались, ругали префекта полиции и боялись ходить по тротуарам и покупать сладости и парфюмерию.
Когда же начались таинственные взрывы, всех охватила уже настоящая паника.
Газеты на плане Парижа ежедневно ставили новые крестики, отмечая новое преступление. И весь план был усеян этими знаками смерти.
Ночью Париж напоминал 1915 год» когда немцы были в тридцати километрах от Парижа. Город был пуст и яркие фонари освещали ночные полицейские караулы и военные авто.
Преступники были неуловимы. И каждый день — несмотря на все меры, которые принимались ночью, каждый день прибавлялись новые крестики на карте.
Черная тень витала над Парижем.
Это она мазала неизвестным составом стекла витрин, которые днем рассыпались на тысячи мелких осколков.
Это она распространяла с фабричных кладовых ящики с ядовитым шеколадом, отравленной парфюмерией.
Это она подкладывала адские машины под плиты тротуаров.
Иногда полицейские, казалось, настигали темные фигуры на ночных улицах.
Тогда слышалась стрельба, но никто из преступников не был пойман.
Президент лично посетил министерство внутренних дел и вместе с министром и префектом объездил все полицейские учреждения с выговорами, увещеваниями и обещанием всяческих наград.
Но преступления не прекращались. Замирая на два или три дня, они с удвоенной силой на следующие дни сеяли еще больший ужас.
Глава II
Вагон, потерявший номер
Ночь на 18-ое июля. Бульвар Инвалидов. Комиссар полиции Лекорб медленно идет вдоль стен. В руке Лекорба — браунинг, в кармане — второй. На цепочке висит свисток. Под жилетом — легкий панцирь. Во взгляде Лекорба — мрачная решимость. Через неделю — или отставка, или арест преступника. Или позор, или слава!.. Чтобы не испытать первого или добиться второго — нужно рисковать жизнью. И Лекорб три ночи под-ряд один обходил улицы разных кварталов.
Ночь на 18-ое — ночь третья.
Лекорб миновал фонтан на Эспланад Дез’Инвалид, вышел на набережную Сены, перешел мост д’Альма — и с чувством полнейшего бессилия и уверенности в том, что и третья ночь не даст ничего нового, медленно пошел по Авеню Дантэн к улице Елисейских Полей.
Черная тень!
Высокая фигура в широком пальто и кэпи шла от комиссара по направлению Авеню де Фридланд.
Сердце комиссара Лекорба тревожно забилось. Лекорб надвинул шляпу на лоб, поднял воротник и, прижимаясь к стене, следовал за незнакомцем.