Николай Мудрогель – Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее (страница 17)
Верещагин, участвовавший сам в походе, изобразил все, как было. Но картину ему запретили, и столы с шампанским пришлось отрезать, только тогда картина была разрешена. Об этом страшном эпизоде под Плевной сохранилась студенческая песня на мотив «Дубинушки»:
Именинный пирог из начинки людской
Брат подносит державному брату…
Василий Васильевич всегда говорил прямо, резко и смело. Других художников он мало кого любил, а тех, кто придерживался классицизма, [113] ненавидел.
Он нам рассказывал, что, когда он поступил в Академию художеств и получил задание написать картину на классическую тему, картину он выполнил, но сжег. Он так ненавидел все академическое, что отказался принять звание профессора и академика. Он ценил искусство свободное, независимое. Однажды до него дошел отзыв одного художника: «Верещагин плохо пишет». Он меня подвел к своему этюду - две мужские фигуры в полосатых халатах на солнце - и сказал:
- Пусть-ка попробуют так написать. Очень ему нравился этот этюд.
Про свою картину «Торжествуют» он рассказывал, что эта картина во время путешествия по выставкам была прорвана на месте неба.
- Вот пришлось птицу нарисовать, где была дыра, - показал он мне место прорыва.
В 1888 году Верещагин решил устроить выставку в Америке и попросил Третьякова дать те картины, которые уже были куплены в галерею. Третьяков никогда картин на выставки не любил давать, но на этот раз, правда, очень неохотно, но все-таки дал. Выставка в Америке была сделана очень богато, в чисто русском стиле. Служащие были одеты в русские костюмы, в буфете подавался русский чай, на каждый стол самовар. Выставка пользовалась большим успехом. Но когда пришло время уплаты по счетам, то оказалось, что расходы превышали доходы по выставке. Администрация наложила арест на картины. Верещагин с трудом выручил картины, принадлежащие Третьякову, а остальные были проданы с аукциона…
Когда Василий Васильевич закончил свои картины из войны 1812 года, он пригласил к себе Третьякова. Помню, Павел Михайлович ездил к нему с Верой Николаевной. Однако ни одной картины Третьяков не купил: он считал их слабее тех, которые уже были в галерее. Часть картин из этой серии попала к нам уже много лет спустя.
Между прочим, есть у нас в галерее этюд Шишкина «Сосны, освещенные солнцем», очень хороший этюд. Третьяков так ценил его, что одно время держал не на стене, а на особом мольберте. Так много солнца здесь, так ярко все! Верещагин рассказывал мне историю этого этюда. Однажды Шишкин пригласил его посмотреть новые работы. Между прочим, и этот этюд. Верещагин резко сказал, что этюд ему не нравится, он слишком записан. Шишкин протянул палитру Верещагину:
- Ну, поправьте, как вам нравится.
Верещагин взял палитру, усилил свет солнца и тени на первом плане сосен и на траве, кое-где насадил выпуклые цветочки, ручкой кисти процарапал сучья у сосен, усилил просвет облаков и глубину неба между веток, местами тронул краской ветви сосен. Этюд сразу заиграл. Третьяков, увидев его, сейчас же купил и ценил его, как лучшую вещь Шишкина. [114]
С письмами Третьякова я часто бывал у Верещагина в Кокоревском подворье, возле Кремля, где он жил первое время, и в его мастерской у Коломенского. Василий Васильевич был всегда прост и любезен. Он подарил мне свои книги о путешествиях с любезной надписью… Он все собирался написать нас - меня и Ермилова - в залах галереи.
- Изображу вас, как вы работаете с Третьяковым.
И не успел.
Отправляясь на русско-японскую войну, он приходил к нам в галерею прощаться. Уезжал он бодрый, полный сил. И не прошло месяца - вдруг весть: Василий Васильевич погиб на броненосце «Петропавловск» вместе с адмиралом Макаровым. Жена его была так потрясена, что заболела и в больнице кончила жизнь самоубийством.
Некоторые художники доставляли Третьякову большую тревогу, особенно Н. Н. Ге. Его картины вызывали очень большие споры. Из-за картины «Что есть истина?» Третьяков выдержал много нападок, выставив ее в начале 90-х годов в галерее. Когда Н. Н. Ге умер, его сын пожертвовал в галерею многие его работы и между прочим «Распятие» («Три креста»). Третьяков решил устроить посмертную выставку работ художника. Мы уже приготовили выставку. Вдруг за три дня до открытия из Костромы приезжает директор фабрики Третьяковых. Каждый раз по приезде он обычно заходил в галерею и спрашивал меня:
- А ну, покажи, что вы купили с Павлом Михайловичем?
Я повел его в галерею, показал приготовленную выставку. Директор ужаснулся.
- Неужели вы будете это показывать публике? - спросил он, указывая на «Распятие».
Я сказал, что через три дня выставку откроем. Директор, возмущенный, пошел к Третьякову и прямо заявил ему, что такую выставку нельзя открывать.
- Это не картины, а ужас!
Третьяков смутился. Он обратился к своим служащим:
- А вы что думаете об этой картине?
Те ответили: выставлять не следует. Тогда Третьяков приказал отложить открытие выставки, а сам написал письма Льву Толстому, сенатору Кони [115] и другим лицам, прося их высказаться о работах Ге.
Как раз в это время он сильно заболел, - выставка так и не была открыта, а картина «Распятие» была возвращена жертвователю.
Вот картина Неврева «Торг» - помещик продает свою крепостную другому помещику. Тяжелая картина! Всматриваясь в нее, я вспоминаю рассказы моих отца, матери и деда о страшных временах крепостного права. Эта картина была куплена у Неврева каким-то богатым помещиком, потом она вдруг не понравилась, и помещик выкинул ее на чердак своего московского дома. Картина была порвана как раз на лице девушки, которую продают. Возможно, что кто-то порвал ее по злобе, кому-то она не понравилась за свой обличительный сюжет. Третьяков, отыскивая все, что было написано Невревым, напал и на след этой картины, извлек ее с чердака, отдал знаменитому тогда реставратору Арцыбашеву, [116] и картина теперь занимает почетное место в нашей галерее. Она стала правдивым документом, изобличающим ужасы старого строя. Третьяков сам выбрал для нее лучшее место. Вот еще работа Неврева: портрет Марии Ивановны Третьяковой - двоюродной сестры Павла Михайловича. Для меня она - живой человек. Она заведовала всем домашним хозяйством Третьякова, так как ни сам Павел Михайлович, ни его жена в домашние дела не вмешивались. И нам, служащим, живущим на «хозяйских харчах», постоянно приходилось иметь дело именно с ней: Мария Ивановна кормила нас.
И сколько вообще я вижу знакомых лиц на многих и многих картинах! На картине Пукирева «Неравный брак» в роли шафера за невестой художник изобразил себя… И вообще, вся картина, как я знаю, является отголоском личной драмы художника. Невеста с картины должна была стать его женой и не стала: богатый и знатный старик сгубил ее жизнь. Я еще помню Пукирева красивым, бодрым мужчиной. Конечно, не таким, как он изобразил себя на картине, а все же красивым. Позади жениха стоит художник Шмельков [117] (отдельный портрет его работы Пукирева имеется в галерее), а за Шмельковым сбоку видна голова рамочника Гребенского. Гребенский был приятелем Пукирева, у него была столярная и позолотная мастерская. Когда Пукирев написал эту картину, Гребенский решил сделать для нее раму, «каких еще не было». И в самом деле, он сделал раму, равной которой нет в нашей галерее. Эта рама уже сама по себе художественное произведение. Она вся резная из цельного дерева - и цветы, и плоды. Третьякову эта рама так понравилась, что он стал заказывать рамы Гребенскому. Для всех этюдов художника А. А. Иванова, [118] например, рамы сделаны им. На другой картине Пукирева «В мастерской художника» художник тоже изобразил себя, а в роли купца-покупателя - известного в то время железнодорожного подрядчика П. И. Губонина (владельца Гурзуфа). О Губонине ходило множество смехотворных рассказов. Например, однажды он купил на какой-то выставке бронзовую люстру огромной тяжести. В эту люстру вставлялось сорок пудов свечей. Люстру он пожертвовал в церковь Параскевы в Замоскворечье, где он жил. Но повесить в маленькой церкви такую большую люстру было нельзя - потолок провалился бы. Тогда Губонин ломает старую церковь и на ее месте строит новую, большую, и в этой церкви вешает люстру в качестве паникадила. Он же построил в Замоскворечье самую высокую колокольню с самым большим колоколом, «чтобы гудело на все Замоскворечье». В лице попа, нахваливающего икону, на картине изображен поп церкви Параскевы Романовский, а в качестве эксперта-знатока - учитель рисования одной из школ Замоскворечья.
На картине Литовченко [119] «Царь Алексей и Никон у гроба митрополита Филиппа» художник изобразил в лице Никона известного художественного критика Стасова, а в роли царя Алексея - натурщика Академии художеств. В группе бояр вторым стоит сам художник.
Особенно много знакомых лиц на картинах Репина. В картине «Крестный ход в Курской губернии» в лице полицейского, бьющего нагайкой народ, Илья Ефимович изобразил художника Прянишникова. И этого же художника он изобразил в роли другого полицейского, идущего рядом с купчихой. В роли певчего (с длинной шеей) изображен художник Аполлинарий Васнецов, [120] а в роли гражданина, отгоняющего палкой горбуна, - художник Николай Кузнецов, автор картин «Объезд владений», «Праздник», «Ключница» и других. Этого же художника Илья Ефимович изобразил на картине «Николай чудотворец» в роли палача. На картине «Иван Грозный и сын» в лице убитого сына изображен писатель Гаршин.121 На картине «Перед казнью» приговоренный - художник Первухин.