Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 58)

Например, литератор рассказывает о своем творческом процессе, касающемся одного или нескольких произведений, а именно: как возник замысел, какие наблюдения жизни были использованы, кто был прототипом того или иного образа, как рождалась тональность произведения, какие были варианты и многое другое. Такие заметки можно назвать коротко: «Как я пишу». Сборники же, где собраны подобные, записи не одного, а нескольких литераторов, так обычно и называются: «Как мы пишем».

Бывают заметки и такого вида: опытный литератор разбирает творчество своих молодых собратьев и отвечает на их вопросы, относящиеся большей частью к его творческой практике. Такие заметки обычно выходят под названием «Беседы с молодыми».

Можно привести и другие виды литературных заметок, но мы остановимся только на одном из них, к которому принадлежат и эти заметки.

Это наблюдения и размышления над жизнью данного жанра, то есть наблюдения и размышления над какими-то итогами уже не индивидуального, а как бы общего литературного опыта.

Почему и как рождается этот вид заметок?

Каждый художник посещает картинные галереи, музыкант — концерты, машиностроитель — технические выставки, сталевар — заводы, экскаваторщик — стройки и так далее.

Зачем они это делают?

Когда человек любит свою работу, когда он предан ей, он не может не интересоваться тем, как идет или как шла эта же работа у других — во всех ее частностях и подробностях. Он не только сам что-то делает, производит, создает, но еще и следит, наблюдает за жизнью данной работы вообще в удачных и неудачных образцах, в ее малых и больших компонентах.

Вглядываясь в это, сравнивая, сопоставляя, он обнаруживает какие-то закономерности, которые влекут к разным — успешным и неуспешным — результатам работы.

Так бывает и в труде литература, о чем и рассказывается в этой книге. Рассказывается с предуведомлением: автор далек от мысли, что его наблюдения и размышления — исчерпывающие; что они касаются всех сторон и частностей литературного труда; что они строго объективны и так далее — то есть все то, что обычно свойственно теоретической работе. Нет, автор на это не претендует.

Какого читателя может ждать эта книга? Только ли причастного к литературе, к литературной деятельности или собирающегося быть причастным? Думается, что если литература, как и любой вид искусства, — достояние всеобщее, то и литературный труд, его лабораторная, так сказать, сторона тоже может рассчитывать на эту аудиторию. В частности, при опубликовании этих заметок в периодической печати не избирался какой-то специальный орган, а помещались они в общих литературных журналах и газетах.

Н. М.

ПОЗДНО

…Время от времени среди литераторов раздаются голоса о том, что можно обойтись без «диалектики души» — без психологического анализа. Ведь пишут N и NN, — говорят они, называя именитых зарубежных писателей, — без этого, и ничего!» Или так: «А разве до Толстого у нас была плохая проза?»

На это можно ответить только одно: поздно!

До того как было открыто колесо, наши предки пользовались полозьями, слегами, то есть разновидностью саней, на которых и зимой и летом волоком перевозили, вернее, перетаскивали тяжести. И хотя на преодоление трения уходило много сил, все же это было лучше, чем волочить тяжелый груз просто по земле.

Но когда было открыто колесо — величайшее из открытий, — кто бы променял легкий, изящный ход колеса на тяжелое, многотрудное волочение полозьев?

— Поздно! — сказал бы возница. — Раз есть уже колесо…

СВОЯ ЛОГИКА

…Заманчиво, увлекательно написать сказку, легенду. И ведь очень просто: только дай волю фантазии, не сдерживай ее, не мешай ей, и она приведет тебя в такие волшебные сады… И все тут будет прекрасно, все правильно, и ничто не вызовет упрека — ведь это же фантазия! Ведь это то, чего нет и быть не может. Тут все возможно.

Так ли это?

Вот девушка, заменив, отражение молодого месяца в реке, зачерпнула ведром воду и вместе с месяцем принесла его в избу. И в избе стало светло.

Это поэтично, это правдиво. Но нельзя сказать: «в избе стало тепло», ибо лунный свет холодный. Или еще нелогичнее, еще глупее: «…вынула из ведра отражение молодого месяца и сделала из него пирог».

Значит, и у фантазии есть своя логика, свои границы.

СВОЕ

…Как часто бывает: раздвинулся занавес в театре или мы открыли книгу и уже чувствуем, что это уже видали, читали. Не именно это, а похожее, подобное… Как станционное помещение — будь то Поныри, Скуратово или Мценск, мы найдем тут желтые скамейки, крытые казенной охрой; полукруглое, толстое окошко кассы; выцветшие плакаты; в буфете — бутерброды с ломтиком сыра, от сохлости приподнятого по краям…

Толстой говорил, что без нового нет искусства, но, увы, часто торжествует поговорка: «Повторение — мать учения». И вот повторяют, повторяют… А вместе с тем есть волшебная палочка, от прикосновения которой все старое, много раз повторенное обращается в новое, оригинальное. Это свой взгляд художника.

В самом деле, идея, которая заключена в произведении, может быть старой, но если она по-своему преломилась в сознании художника, если она своеобразно сочеталась с другими, пусть тоже не новыми мыслями, то все выглядит свежим, небывалым.

Если мы говорим: «Молоток разбивает стекло», — то это не открытие. Ничего нового не даст нам и утверждение: «Молот кует железо». Но из двух трюизмов может возникнуть новая умная, поэтическая мысль:

Так тяжкий млат, Дробя стекло, кует булат.

Это уже свое. Может быть, свой взгляд — это и есть талант.

ЧУВСТВО ПРЕКРАСНОГО

…На одном литературном собрании объявили, что N прочтет свой новый рассказ.

Немолодой человек свободно подошел к столу, спокойно уселся, вынул рукопись и, смело взглянув на присутствующих, прочел первую фразу:

«На палубе собралось народу человек двадцать краснофлотцев…»

Несколько слушателей тотчас поднялись и вышли из зала.

Может, то была описка автора, но чувство прекрасного не позволило этим вышедшим спокойно отнестись к тому, что в одной фразе одних и тех же людей именовали и «народом», и «человеками», и «краснофлотцами»…

Конечно, все оставшиеся тоже были не лишены этого чувства, но у них было терпение: может быть, за первой фразой будет лучше. Но, увы, за ней не было лучше…

В ПЛЕНУ

…Нет ничего более противоестественного и странного, чем литература, рожденная литературой. Не живая жизнь питала авторское вдохновение, а жизнь уже отраженная, уже ставшая произведением. Это все равно как если бы натюрморт, на котором был изображен, жареный гусь или знаменитый «Завтрак с ежевичным пирогом» Гедда, мы бы разрезали на кусочки и стали бы жевать промасленный холст.

Говорят, что это происходит от незнания писателями жизни. Это обвинение слишком ходовое, чтобы оно могло быть всегда справедливым. В частности, и здесь: литераторы, предлагающие произведения, порожденные другими произведениями, делают это не потому, что не знают жизни, — они ее могут хорошо знать, — а потому, что блестящие образцы классики (реже — книги второсортной литературы), поразившие их когда-то, полонившие их мысль и чувство, влекли и влекут их до сих пор за собой.

ДОВЕРИЕ

У П. Вершигоры в «Людях с чистой совестью» описывается, как в далекий партизанский район пришел из одного московского издательства «Справочник партизана». Можно представить, с какими трудами и опасностью «Справочник» был доставлен партизанам.

«Перелистывая эту книжицу, — пишет Вершигора, — я нашел сведения, «как готовить котлеты из еловой коры и соус из мха». Конечно, в этой книге было много и хороших сведений, например по подрывному делу, но «соус из мха» отбил охоту верить хотя бы слову, написанному в ней».

Увы, это случается не только со справочной литературой — в неменьшей степени и с художественной. И результат один и тот же: как только в романе, в повести, в рассказе мы дошли до «соуса из мха» и до «еловых котлет» — откладываем книгу. В спектакле — хуже: досиживаем до антракта.

Коварство этого явления именно в том и заключается, что до и после «соуса» может быть прекрасно и великолепно, но вот одна фальшивая подробность, одна фальшивая интонация — и все летит к черту (как в дорогом фарфоре — вдруг трещинка. Тоненькая, с волосок, а все же!..). Автор, его книга лишаются главного из главных — доверия читателя.

О БЛОКНОТЕ

Литератор поехал, как говорится, «на место» — увидел, расспросил, разузнал, записал в блокнот. Вернувшись домой, обдумав все, начинает писать.

Но бывает и так, что он уже находится «на месте», уже живет там.

Будет ли разница — разница для читателя — между произведением, написанным, так сказать, «по блокноту» и написанным «по жизни»? Не будем спешить с приговором: в первом случае будет хуже. Все зависит от опытности литератора, от его умения обращаться и с блокнотом, и с жизнью.

Но, конечно, легче обнаружить свое неумение, работая с блокнотом, ибо есть коварство в подробных, пространных и дотошных записях, обнимающих по данному вопросу все и вся. Тут появляется соблазн как можно больше, как можно полнее перенести блокнотные записи в свое произведение («не пропадать же добру!»). А это ведет к тому, что вместе со сведениями, необходимыми для художественной картины, переносится сюда и немало сведений «просто так» — элементарных, банальных, но которые по простоте душевной, по незнанию литератором истинной сущности предмета кажутся ему значительными, нужными. Происходит открытие уже открытых Америк.