Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 56)

— Да, в свое время большого идола мы повалили! — сказал полковник. — Не знаю, как вы, а я его дух застал… Вот, например, мальчишкой помню, как у нас в Туле один мелкий чиновник из городской управы крупно выиграл по облигации… Тотчас бросил работу, положил деньги в банк и жил на проценты. Сшил себе шубу на толстой вате и целые дни, года, улыбаясь, гулял по улицам… Да как? Подняв голову, будто на облака смотрит. Идол помог ему достичь главной, самой главной мечты его жизни: ничего не делать. И что же! Сразу после этого стал заметной фигурой в городе! Почет, уважение!.. Появились новые приятели из купцов, из городского начальства. Его стали приглашать туда, сюда, записали в члены Коммерческого клуба… Прежних приятелей, ну эту канцелярскую мелюзгу, он уже не замечал… Еще бы, взгляд-то у него на облака!.. Ну, общем, известная для того времени картина…

Одна из девушек, держа стоймя лыжу, стала спрашивать у своих подруг перочинный нож. Полковник достал свой ножик и, открыв лезвие, передал девушке.

Саватеев сидел откинувшись и смотрел на маленькие розовые пальцы девушки, ловко орудующие ножом и лыжным ремнем… У них на сквере перед заводом стоит на пьедестале гипсовая белая лыжница — покрупнее, постройнее только… Он вдруг увидел себя в скверике, в какой-то незнакомой толстой шубе, бездельно похаживающим вокруг этой статуи — круг за кругом, день за днем, будто наказанный… И взгляд куда-то поверх Петра Анисимовича, поверх Любашина… Поверх-то поверх, но там, наверху, что-то никто не раскланивается, не приглашает… И получается, что один он на снегу — без уважения…

Саватеев неожиданно рассмеялся. Полковник, откинув шинель, прятал ножик в задний карман.

— Вы чего? — спросил он.

— Да так… представилось, — не сразу, продолжая улыбаться, отозваться Саватеев. — Хотел понять этого вот дядю на толстой вате. Хотел понять, а не получилось… То есть получилось, но самого себя сразу жалко стало. Значит, выходит, что не понял…

— И не мудрено, — полковник вглядывался в окно. — Цену человека по другой мерке мы привыкли мерить… Ну, кажется, подъезжаем, — кивнул он на окно.

За окном появились темные пакгаузы, бетонные заборы, зеленые огни стрелочных фонарей — бледные еще, с каким-то чистым сиянием в тихих зимних сумерках.

КОКОШНИК

По телевизору часто показывают войну. То гражданскую, то Отечественную, и дети, подростки это любят.

Андрею восемь лет. Как во многих семьях, он один ребенок, и играть ему не с кем. Но он без всякой помощи и советов легко научился играть сам с собой. Прячется за шкафами, за стульями, стреляет, шепотом отдает команды, перебегает, окружает противника (самого себя), идет в атаку.

Перед Восьмым марта в школе стали готовить подарки мамам и бабушкам. Среди других самоделок добрая — но со своеобразным воображением — учительница предложила детям изготовить для бабушек из плотной бумаги старинные кокошники. Причем такие, что можно их и надеть — с тесемочками или резиночками сзади.

Когда все было готово — вырезано, снабжено завязками — учительница сказала, что настоящие кокошники обычно украшали драгоценными камнями: сапфирами, изумрудами, рубинами, и даже показала в книге цветную картинку такого кокошника.

Девочки-школьницы тотчас схватились за краски и карандаши и стали взапуски рисовать на своих бумажных кокошниках эти камни. Причем у некоторых девочек — от любви к бабушкам — драгоценных камней было больше, чем нужно. Или крупнее, чем нужно. Так, на одном кокошнике сверкал пурпуром рубин чуть не с куриное яйцо; была попытка посадить в центре другого даже крупный бриллиант, но дети не были художниками и изобразить на белой бумаге алмазный блеск — белое на белом — они не могли.

Андрей, склонившись над кокошником, долго сопел, пришептывал, то и дело менял цветные карандаши. Наконец, все было готово, и он, как до него и другие, понес показывать учительнице. И как другие работы, так и его работу смотрели все.

На правой стороне кокошника в зеленых кустах стояла черная пушка, и из ее жерла вылетал оранжевый раскаленный снаряд. Перед пушкой, разбросав по зеленой траве тонкие, мушиные ножки, лежали герои-пулеметчики и чесали, видимо, трассирующими, потому что черные пульки были видны — они долетали до врага и поражали его. В стане же врагов делалось черт знает что — разрывались снаряды, люди падали от пулеметных пуль, бежали от черного танка, который надвигался сбоку. Но бежать было некуда — сверху, из самой высокой части кокошника, краснозвездный самолет долбил бомбами…

Учительница поняла, что она ничего осуждающего сказать не может — человек так старался…

— Хорошо, Андрюша, — помедлив, проговорила она. — Только я не знаю… да вот не знаю, подходит ли это к кокошнику?! Понравится ли бабушке?!.

— Понравится! Понравится! — быстро, живо сказал Андрей.

Глаза его сверкали, щеки пылали — он еще не остыл от боя.

ДЕВОЧКА НА КАМУШКЕ

Давно уже не встречается в наших газетах и журналах воспоминаний, размышлений под названием «Раньше и теперь». Видимо, все уже сравнили, сопоставили, повторили, не раз, и тема эта отошла.

И все же я записал одну такую историю, услышанную от старой женщины.

«…Страха у наших детей нет… Или, лучше сказать, горя! Отсюда у них и все баловство… А я живых помещиков застала, своими глазами их видела. Из полной чаши с детских лет хлебнула… Сейчас, как лето — пожалуйте, девочки, в лагеря — играть, купаться. А тогда — пожалуйте, девочки, помещичьи огороды полоть. Почему девочки? А почему, что у баб ноги большие — все в огороде истопчут, перетопчут, а у босых девочек ножки маленькие, аккуратненькие… Ну, конечно, и платить девчонкам можно меньше.

…Да, вместо теперешнего купанья-игранья — иди чужие огороды полоть. Что же, силком, что ли, шли? Сзади, что ли подталкивали? Какое там! Бегом бежали! Как только управляющий имением покличет на прополку — все деревенские девчонки опрометью бегут к помещичьему дому, чтобы какие ни на есть гроши, а заработать, чтобы отцу с матерью помочь… И тут слезы и слезы… Ведь совсем маленьких девочек не брали — не справятся. А им хочется. А их не берут! А им все равно хочется в дом заработок принести. Ну, и плачут.

Вот и со мной так было. Помню, одним летом меня не взяли — мала еще, а на другое лето я опять вместе со всеми побежала. За год-то выросла! Выстроил нас управляющий в линейку. Только не в ту линейку, не в пионерскую — без музыки, без парада… Обходит нас. Сам высокий, строгий, усищи пышные, вроде букетов… Ну, а мы все вытянулись, чтоб ростом выше казаться. Одну забраковал, прошел шагов пять — другую. Те, конечно, в слезы, а остальные еще больше тянутся, еще больше на цыпочки поднимаются… Но его не обманешь.

А у меня, будто на счастье, рядом со мной камушек оказался. Я — на него. Я на него, да вдобавок еще и вытянулась. Здоровая такая девка получилась! Во всяком случае, как раз, чтоб взяли… Подходит ко мне управляющий, крутит свои усищи и сразу камень подо мной видит. Камень видит и, не говоря худого слова, дает мне подзатыльник.

Я вылетаю из линейки — и в слезы. А он и слушать ничего не хочет — идет дальше. Идет дальше и малорослых опять вылавливает. Я за ним следом. «Дяденька, я и без камушка хороша! Посмотрите, дяденька, какая я высокая! И без камушка высокая!» Жалобно так сама себя расхваливаю.

Не взял. Ни в какую… Шли потом мы к деревне, забракованные, малорослые, малолетние, и ревмя ревели. Те, взятые, домой с деньгами придут, а мы только от слез мокрые…

Запомнила эти слезы. И теперь дети плачут, но от своих пустяков, а у нас самое настоящее горе было».

ПОЛЕТ ШМЕЛЯ

Наше отношение к птицам совсем другое, чем к насекомым. Там — у небесных — публика все веселая, посвистывающая, приятная; тут же молчаливые серые пауки, тщедушные кровопийцы комары, отвратительные — из-за количества ног — сороконожки, непросыхающие мокрицы… Какая гадость!

Но и среди этого неказистого племени есть прелестные! И по красоте и по характеру.

Вот он летит.

Я сижу на балконе. Справа от меня в длинных ящиках — распустившиеся настурции. Ярко-оранжевые воронки цветов протянулись гостю навстречу. И шмель лезет в эти нежные, вздрагивающие от его солидного веса воронки. И толстенький затыкает их как пробка. Но не дурацкая твердая пробка, а нежный лохматый живой комочек. Сколько в толстяке добродушия, уютности! А эти черные — из черного бархата — полосы вокруг брюшка! А под ними черные, лакированные, по-модному изогнутые ножки! Ну, просто франт! Но не молодой, а так лет под сорок!

Покопавшись на дне оранжевой воронки, забрав там нектар, он, пятясь задом, вылезает и, секунду погудев в воздухе перед входом в другую воронку, как бы предупреждая: «Иду, иду!» — наглухо засовывается в нее. На третьем или четвертом цветке франт в бархатно-полосатой жилетке делает глупость: залезает в одну из прежних воронок, где уже все забрал, где уже пусто. Рассерженный, чертыхаясь, гудя басом: «Фу черт! Я же тут уже был!» — он быстро переходит на другой цветок.

Иногда, как вертолет, он стоит в воздухе на одном месте. И тогда хочется его погладить… Прелесть! Римский-Корсаков написал «Полет шмеля». Не пчелы, которую можно было бы предпочесть за ее ум, за ее безмерное трудолюбие, а выбрал вот этого немолодого франта с брюшком…