Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 52)

— Так ведь сестру Ниной зовут? — не спросил, а, вернее, вслух вспомнил Феоктистов.

— Так точно: Ниной зовут…

И пока старик рассказывал, Феоктистов заново припомнил, как рыжая, остроносая девушка спросила его о второй подушке, как пришла сказать об автомобиле…

— А вот и она! — сказал старик, глядя за спину Феоктистова. — Не удержалась, тоже на шлюз бежит.

Феоктистов обернулся и увидал на том конце плотины далекую фигурку в белом. Какое было на ней платье в гостинице, он не помнил, то знал, что не это, не белое, и он на таком расстоянии не узнал бы ее, если бы не рыжие волосы.

— Что же, барышню надо встретить! — подмигнув, как давнишнему знакомому, сказал он старику и пошел навстречу Нине.

Но, странное дело, он испытывал смущение. Он не знал, какие первые слова он должен сказать… Мошкара, как только он вышел из-под защиты старика, снова набросилась на него.

«Дело не в первых словах, — подумал он, — а вообще…»

Это «вообще» было неясно для него еще в Ленинграде, но как-то до встречи с детьми Вакуличева это не беспокоило. И вот наступило… Он был женат, имел детей, но совершенно не представлял, как он должен отнестись к детям товарища. Ну, положим, это не дети, а взрослые люди, но ведь не настолько, чтоб у него к ним могла от отца перейти дружба…

— Я по паспорту узнала!.. Вы дали на прописку… Я догадалась, — подбегая, часто дыша, проговорила Нина. — Костя знал, что вы в июле приедете. В июле, а дня точно, мы не знали… Костя в командировке, скоро будет.

— Конечно, мне надо было бы дать телеграмму. Но я думал, что вы сидите на месте.

Новыми глазами смотрел он сейчас на нее, сравнивая с худенькой девочкой в мешковатом платьице, изображенной на одной из карточек, оставшихся после Вакуличева. «Да и верно: похожа на отца, — думал он. — А рыжее, наверное, от матери». Он улыбнулся, вспомнив, как она, не слушая, отправила его на открытие шлюза. И зря, Нина! Нет, недаром он не хотел идти сегодня. И даже вот встретиться с кем-то из младших Вакуличевых он мог, не уходя из гостиницы!..

По тому, как она, улыбаясь, блестя узкими, карими — отцовскими — глазами, подбежала, взяла его за локоть, он понял, что об одном не подумал: кроме его чувства к ним, есть и их чувство к нему. И если из-за большой, сложной жизни в Ленинграде он не знал, как отнестись к детям погибшего Вакуличева, то у них из-за юного еще возраста все было проще, яснее…

«Ну да, конечно! — быстро подумалось ему. — Я был друг отца, значит, и их друг. Но особый…»

И это «особый» обрадовало, успокоило, как что-то решенное не только для них, но и для него самого.

— Ну, что же, раз все спешат на шлюз, то и мы пойдем! — сказал он, не задумываясь о том, что надо делать и говорить. Он взял ее за руку, на которой почувствовал кольцо, и, раскрыв свою ладонь, действительно увидал на ее мизинце тоненькое девичье колечко с голубым камешком. — Кстати и свой бетон посмотрю, — добавил он. — Я Константину писал, что мой бетон ближе к левому берегу. Сегодняшний день будет не в счет: из-за народа ничего не увидишь, да и неудобно при всех голые неинтересные глыбы рассматривать…

С того берега вместе с порывами ветра доносилась музыка; разукрашенный флажками пароход с черной короткой тенью на серой блестящей воде продвинулся ближе к шлюзу. На палубе его что-то заблистало, и Феоктистов, вглядевшись, различил в этом блеске похожее на огромный калач грузное, добродушное тело баса-геликона. Старик, привалившись к поручням плотины и угловато выставив капюшон на брезентовом плаще, тоже смотрел на пароход, на собиравшихся музыкантов.

— Да у них там два оркестра будет! — сказал Феоктистов, чувствуя в ладони тонкое колечко на доверившейся ему руке.

Сказал он это обрадованно, будто о чем-то очень интересном для него, и Нина живо обернулась к нему. Ее радовали тоже не оркестры, тоже другое и свое: она предчувствовала удивление подруг, когда она сейчас покажется на шлюзе с этим статным, важным, приехавшим на торжество гостем — гостем для всех, а для нее с Костей больше чем гостем…

ДЕНЬ ЖИЗНИ

1

На соседней даче четыре девочки, вскрикивая и пересмеиваясь, играли в крокет. Евдокия Михайловна, ссутулясь, стояла у изгороди и, надвинув черный платок на глаза, скорбно смотрела, как по песку, серому от засухи, бегали полосатые шары.

— Евдокия Михайловна! — послышалось сзади.

— Ась! — Она обернулась.

На ступеньках террасы стояла ее дачница — невысокая, светловолосая Лидия Васильевна в серо-голубом пыльнике, видимо собравшаяся идти на станцию.

— Белье сегодня не постираете? — помедлив, спросила дачница. — Там наволочки. Они очень нужны…

— Ах, родимая, постираю, постираю!.. Ждем конца…

Она отошла от чужого крокета, от веселых девочек и беспечных шаров и, обогнув террасу, пошла к себе, в задние комнаты дачи.

Ее мать — семидесятишестилетняя старуха — умирала уже четвертый день.

Еще недавно, выйдя на середину двора, старуха сзывала кур, бросала им размоченное пшено, и, если, похрюкивая, подбегала свинья, старуха кидалась на нее, шустро хватая с земли камень, щепку — что попало.

Из Москвы в Малаховку бежали электрички, было шумно на перроне, пестро от летних цветных платьев. Лидия Васильевна купила в станционной аптеке ландышевых капель для старухи — она верила в них. Когда на обратном пути она проходила по перрону, из дверей подошедшего поезда вынырнул желтый воздушный шарик и косо, покачиваясь, пошел ввысь. И поезд уехал, и пассажиры разбрелись по тропинкам, а еще стояли зеваки, смотрели кверху: летит.

Лидия Васильевна вернулась на дачу. Хозяйка опять стояла у изгороди, смотря на чужой крокет. Теперь к четырем девочкам прибавился юноша в белых брюках, с «лейкой» в руках. Девочек он, вероятно, уже снял и крокетную площадку тоже, теперь прицеливался на женщину в черном платке у изгороди: очень уж спокойно и печально она стояла. Но в это время девочки весело закричали.

— Лопнул! Лопнул!..

Лидия Васильевна посмотрела на девочек, а потом проследила за их взглядом — кверху. Падал на вершину сосны какой-то желтый комочек. Она протянула аптечный пузырек Евдокии Михайловне, та взяла, вздохнула и молча пошла к себе. Навстречу из задних комнат дачи вышел ее сын, Тимофей.

— Меня кличет, — беспокойно сказал он, — а узнать меня не может…

Сквозь озабоченность на его молодом краснощеком лице проглядывала улыбка.

Старуха умерла в два часа дня. С окраины Малаховки, неизвестно кем оповещенные, пришли две старухи-подружки. Они выли, забивая голосами одна другую. Лидия Васильевна прислушивалась к причитаниям, хотела разобрать слова, но не поняла.

Вечером на дворе Тимофей пилил и стругал доски для гроба. Сестра его, Маша, — толстенькая, в мелких кудряшках — делала из миткаля маленькую наволочку с воланами по краям. Набив соломой, она наглухо, навечно, зашила ее — наволочку ведь, не снимать… Евдокия Михайловна стирала для дачницы белье. И тут были наволочки, но живые, с полотняными пуговицами, с петлями… Дед — муж умершей — сидел здесь же, на бревнах, сложенных у сарая, и пил жидкий чай с баранкой. Пока Тимофей стругал доску, дед приговаривал:

— Ну куда такую! Зря стругаешь! Помене доску надо!..

Деду казалось, что для его тщедушной, мало́й старухи гроб получается чересчур велик. Кроме того, он со своей бабкой жил у дочери на хлебах, и ему хотелось ужаться, поскромничать, чтобы не израсходовать много хозяйских досок.

Лидия Васильевна пошла в погреб за маслом. На обратном пути она остановилась около деда, спросила, сколько же лет было покойнице.

— С тысяча восемьсот восемьдесят второго года жила, с февраля месяца, — отвечал дед, гордясь, что помнит так точно. — А я с тысяча восемьсот восьмидесятого года… Да… Теперь и я следом…

— Отчего же умерла? Что доктор сказал? — спросила Лидия Васильевна.

— Отчего… — Дед положил баранку на стакан и развел руками: собирался поразмыслить, обсудить. — Отчего!.. Да вишь ты, так я скажу…

Но внук перебил.

— От старости, — сказал Тимофей, продувая рубанок. Ему тоже хотелось поговорить. — Доктор был… Главный доктор из больницы. Говорит, сердце как у молодой. Жить будет… Болезней никаких нет. Хороший врач… Он главный в больнице. Ничего не делает. Придет в больницу, спросит: «Ну что? Ну как?» Посидит и уедет. Ничего не делает, а деньги какие получает!.. — повторил Тимофей, радуясь за доктора. Взял рубанок и опять принялся стругать доску. — Болезней нет, жить старуха будет… Да… Умерла от старости.

— Плохо ела, — отозвалась Евдокия Михайловна, разгибаясь над корытом. — Все говорила: зубов нету, не справляется с пищей… Это верно, пятнадцать лет пустой рот… А только я ее плохо кормила!.. Надо было заставлять.

Утром на следующий день на двух полотенцах вынесли гроб. У первого полотенца шел внук и его приятель из школы трактористов. У второго — счетовод, жилец Евдокии Михайловны, и маляр, которого отозвали от работы с соседней дачи. Внук поправил на плече полотенце, посмотрел на высокое июльское солнце.

— Вот дело! — сказал он, расстегивая ворот рубахи. — Лучше бы уж вечером нести! Жарко…

Впереди шла розовая, в мелких завитках внучка Маша, держа в белой салфетке тарелку с кутьей. Позади гроба — Евдокия Михайловна в черном платке и две старухи, которые вчера приходили причитать. У калитки остались дед и какая-то беременная худая женщина, выгнутая, как буква «S».