Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 43)

— Ну, а у вас что? — спрашивает Ольга Павловна присевшую перед ее столиком на краешке стула женщину в толстом платке. С нею, у ее колен, стоит в крошечных валенках мальчик лет четырех, тоже закутанный.

— На поезд, милая, опоздали… Вот так мы бежим, — женщина поводит рукой, — а так вон он уходит… Одни красные фонари вслед… Издалека мы… Вот, гляньте, билет…

И такие дела бывают. На территории райсовета есть вокзал, а на вокзале — опоздавшие. Не все, конечно, идут сюда — вокзал сам обязан их устроить, — но если там заминка, то куда же идти, как не в приемную…

Вместо того чтобы глядеть на билет, Ольга Павловна смотрит на голубоглазого мальчика с выпуклыми, надутыми от подпирающего шарфа красными щеками. Какая прелесть! Ей бы такого…

— Развяжите его! Ему жарко.

Она улыбается про себя: даже и тут командует! И берет железнодорожный билет.

Потом приходит старик с молодцеватой походкой и на вопрос заведующей приемной отвечает значительно-кратко: «По морально-семейным делам». Никаких подробностей — их он скажет тому, кто принимает за дверью. Учтиво откланявшись, идет к одному из стульев, стоящих вдоль стены.

День идет. Стулья заполняются…

Приходит член райисполкома — седоватый, но румяный Евгений Евгеньевич. Как свой человек, он берет стул от стены и укромно подсаживается к Ольге Павловне. Лицо у него озабочено, но верить этому нельзя — уже не первый раз это. Ну, конечно, сразу начинает о своем приемном дне.

— У меня, видите ли, в этот день, — негромко, чтобы не донеслось до ожидающих, говорит он, — будет совещание в обществе «Знание» и наша плановая комиссия… Кроме того, на открытие Дома культуры мне надо будет хотя бы появиться…

И еще какие-то дела. Ольга Павловна уже понаторела на этом: когда много причин — значит, нет ни одной серьезной. Но сказать этого, конечно, не может, — все же она только заведующая приемной.

— Я это, Евгений Евгеньевич, понимаю. Сочувствую… Но представьте такую картину, — тоже негромко отвечает Ольга Павловна и кивает в сторону сидящих на стульях. — Вот соберется тут двадцать записанных на прием людей… Одевались, готовились к разговору с вами, по морозу ехали трамваями и автобусами, пришли, сели… А я выхожу и заявляю: отменяется!.. Ну, представьте, что вы ехали и вам я это объявляю… Нет, не то я говорю! Этого мало! Вашу обиду и досаду надо помножить, увеличить в двадцать раз — ведь обманутых-то будет человек двадцать!

Картина, нарисованная Ольгой Павловной, конечно, скандальна, ужасна. Да и не реальна она — прием никогда еще не отменялся. Евгений Евгеньевич знает это и все же пугается. Но он ведь заговорил не об отмене приема, а о замене ведущего прием.

— Подмена, как вы знаете, Евгений Евгеньевич, — говорит Ольга Павловна, — может быть только равноценной. Что, к сожалению, не получится — заняты…

А это уже приятно слышать: каждый и всякий его не заменит. Евгений Евгеньевич жует румяными губами, гмыкает и с видом «ничего не поделаешь!» уходит.

К концу служебного дня звонит Тася, предлагает встретиться после работы и идти на весь вечер к ней. Добрая душа! Знает, что Ольге без Григория скучновато сейчас.

Тася живет близ Кропоткинских ворот в настоящей коммунальной квартире — с ущельем-коридором, с экономной — в пять свечей — лампочкой, которая освещает только самою себя и отчасти разобранный велосипед, висящий на стене коридора. При этом свете надо не задеть ногами узлы и корзины, лежащие по стенам на полу, как обломки скалы, когда-то упавшие на дно ущелья. Но в случайно открывшуюся в коридор дверь или двери видны светлые, большие комнаты, блещущие чистотой, порядком, дорогой мебелью, ослепительными люстрами — тут не жалеют…

Комната Таси, в отличие от других, — полупуста. Тахта, шкаф, столик, бокальчик с цветком над книжной полкой и эстамп на стене.

— Ты «флоксы» так и не купила? — спросила. Ольга, осмотрев стены.

— Да, знаешь, уже в двух домах их видела… Не захотелось.

— Это случайно… Эстампы печатают сто-двести экземпляров на всю Россию. Если даже на Москву, и то это капля в море.

…После чая они засели на тахту. Тоненькая Тася, сбросив туфли, — в глубину с ногами, а Ольга с краю тахты — она не любила мягкого, проваливающегося.

Жизнь Ольги без Григория обсуждена еще по дороге сюда. Первые дни были легки, свободны, как в золотое холостое время, но через неделю, несмотря на частые письма Григория, стало одиноко, хотелось что-то сделать, но не для кого; о чем-то поговорить, чем-то поделиться, но не с кем… Смешно сказать: прошло чуть больше полугода, а привязалась вон как… Но теперь лучше: скоро он приедет, и сейчас наступили особые дни, которых она раньше тоже не знала, — дни ожидания…

— Когда мы к дому подходили, — напомнила Тася, — ты начала говорить о мальчике из вашего дома… Ну, который, не кончив института, собирается жениться.

— Да, это была целая миссия! Мать решила, что только я могу Сережу отговорить. Но я начала не с него, а с его подружки. Женщины, даже девчонки, все же благоразумнее. Добраться до нее было не так просто — Сергей не хотел… Я все же увидалась с Люсей. Такая милая, тихая блондинка… И очень вежливая. На все мои слова отвечала: «Да, конечно, конечно!», «Да, понятно, понятно!» — но я чувствовала, что она меня, как чужого человека, не принимает, не слушает и что их планы с Сергеем не поколеблены.

И Ольга рассказала, что пришлось подходить с другой стороны: повременить со своими настойчивыми советами, а пока дать Люсе приобвыкнуть к советчице, как-то подружиться с ней, а уж потом… И это, пожалуй, получилось.

2

— Я, может быть, и не стала бы этим заниматься, — помедлив, добавила Ольга, — если бы не их Василий… Это и для него тоже надо было сделать. Его слова к матери перед отъездом на войну не выходят у меня из памяти.

— Да, ты рассказывала…

И снова обе услышали слова о том, чтобы мать, если сын не вернется с войны, взяла бы на его место («на мое место») безродного мальчонку. Пусть у нее всегда будет сын…

Тася, потянувшись, достала со столика сигарету.

— Ты удивляешься, — сказала она, — что ты это запомнила. И я с твоих слов тоже. А почему?

Тася работала в вечерней школе, И хотя ученики были люди взрослые, даже иногда семейные, но то ли усталость после дневной работы, то ли лень тянули их к легкому, но ненужному — к готовым, обкатанным словам, вычитанным из учебников, из чужих конспектов. Все было правильно в этих ответах, благолепно, но мышление, воображение, фантазия — которые проявляет любой, даже не очень далекий человек в разговоре ему интересном — тут и голоса не подавали. И чтобы разбудить это дремлющее, Тася прибегала к детскому «почему?». Выслушивала гладко-обтекаемое, барабанное и задавала свое «почему?». На мгновение наступала тишина — благодатная тишина — мысли (какие ни будь, но свои!) начинали шевелиться, выстраиваться…

И сейчас Тася задала свое наставительное «почему?». Но не знала, кто будет отвечать. Да и ответит ли она сама?

— Ну, не знаю… — Ольга поднялась с тахты и прошла до книжной полки. — Ну, наверно, оттого запомнила, что на меня слова Василия подействовали… Нет, не то — тронули!.. Ну да, конечно, — укрепляясь в своей мысли и радуясь этому, сказала она. — Именно из-за того, что тронули! Какое-то чувство. А это помнится… Ты замечала: то, о чем мы плачем или чему сильно радуемся, очень долго помнится! Верно? Ну, помнишь, как Гагарин полетел. Первый! Первый в мире! Первый в истории!.. До сих пор помню… Или, например…

— Верно, — перебила Тася. — Ты права! Но, знаешь, к слову сказать, наши радиоточки и наши телевизоры иногда сильно мешали вот таким праздникам… Конечно, от усердия, из лучших чувств… Помнишь, сообщение о случившемся вставлялось почти в любую передачу, и от шести утра и до двенадцати ночи шли повторы и повторы одного и того же! Тот, кто в такие дни почаще выключал радио и телевизоры, глубже, как-то цельнее, благороднее переживал эту общую радость… Ну, ты помнишь?

Ольга не знала, что сказать… Однажды Григорию не понравилась пьеса, и он шепотом во время действия, а еще больше — и громко — в антракте стал высказывать Ольге свое мнение. Какой-то плотный, с короткой шеей мужчина, сидевший сзади них, сдержанно-возмущенным голосом сказал ему, что раз пьеса поставлена, значит, она прошла соответствующие инстанции, утверждена там и, следовательно, плохой быть не может. Григорий, оторопев, молчал. Потом громко рассмеялся. «Вам тогда надо начинать, — сказал он, вставая и направляясь в фойе, — с театральных журналов и с театральных рецензий в газетах… Эта беда от них ведь идет!»

Конечно, Григорий был тогда прав, но там речь шла об отдельном театре, об отдельной пьесе, а тут большие организации, передающие информацию на всю страну. И она в этом духе — не могли же они так ошибаться! — сказала Тасе. Та удивилась.

— Ах, Ольга, Ольга! Какая ты… — Тася, зажигая потухшую сигарету, покосилась на подругу. — Какая ты дипломатичная!.. Это у тебя от тяжелого детства… Помнишь, ты говорила, что из-за отца тебя не сразу приняли в пионерки… И потом еще было. Ты себя чувствовала, так сказать, человеком второго сорта… Но все это давно прошло. И ты сама знаешь, что прошло — на работе, в жизни ты уверенная, справедливая, что ли… Знаешь, что такое черное, что белое… Но вот иногда у тебя какая-то пугливость… да-да, какая-то робость. «Второй сорт» дает знать…