Николай Москвин – Мир приключений, 1925 № 06 (страница 16)
Роковой момент наступил.
— Вы готовы? — выжидательно взглянув на Реджинальда, с волнением в голосе спросил профессор.
Но Келли не был готов.
Постыдная слабость снова овладела им. Что бы он ни дал теперь за право отказаться от опрометчиво брошенного слова.
— Глупец, глупец! звучало в его ушах, и сердце билось, как подстреленная птица.
Старик заметил его волнение, хотя и сам был, видно, в подобном же состоянии.
— Ну, если так, то лучше бросим эту затею. Наши нервы не выдержат.
Но Келли, уязвленный скрытым намеком в голосе профессора, дрожащей рукой схватил бокал. Как ребенок, принимающий горькое лекарство, зажмурив глаза, он проглотил напиток. Жгучий комок прокатился в его горле, обжег внутренности.
Келли обессиленный, закрыв лицо руками, ожидал наступления действия ужасного состава.
Но ничего не последовало.
Радостно вспыхнул огонек надежды. Келли решился взглянуть на профессора и внезапно понял все. Старик корчился в кресле, схватившись за грудь руками, как рыба, выброшенная из воды, он хватал ртом воздух. Баррингтон по ошибке выпил сам свой препарат.
Перед глазами ошеломленного Келли страшно изменилось лицо профессора, и вся фигура таяла, уменьшалась, подобно проткнутому воздушному баллону. Сильный запах озона, как после грозы, наполнял комнату.
Келли в ужасе закрыл глаза.
Когда он снова решился бросить взгляд на кресло, в котором находился профессор, то увидел только кучу платья — все, что осталось от великого Баррингтона. Исследователь пал жертвою своего открытия. Происшедшее было невероятно, кошмарно!..
Новая мысль заставила Келли похолодеть.
Его сочтут за убийцу профессора.
Весь ужас его положения предстал перед ним, подбор неопровержимых улик выявился с поразительной ясностью. Тому, что, произошло здесь на самом дела — трудно было поверить. Свидетелей — не было. Его словам никто не поверит. Даже возможность бежать отсюда была отнята: наружные: двери были заперты и дом окружен оградой. В отчаянии юн готов был последовать примеру профессора и выпить остатки проклятого состава, но» погасла и эта надежда: — мензурка была пуста.
Охватив голову руками, совершенно разбитый, Келли упал в кресло…
Звон колокольчика послышался где-то вдали, рос, приближался…Росло неприятное ощущение.
Келли с усилием открыл глаза… Едва подавил готовый сорваться крик. Профессор Баррингтон стоял перед ним и говорил с улыбкой:
— Виноват, я увлекся и упустил из виду, что для усталого человека научная лекция — снотворное средство. Завтра я дам вам рекомендательное письмо к моему другу доктору Уилькинсу. Ему нужен секретарь. Надеюсь, что это вас устроит. А сейчас Оливер проводит вас в спальню. Покойной ночи.
И В МАСЛЕНИЧНОМ УГАРЕ
Парусный мастер Кильблок был уже год женат. У него был хорошенький домик на берегу озера, двор, сад и небольшой кусок земли. В коровнике стояла корова, на дворе копошились клохчущие куры и крякающие гуси. В хлеву стояли три свиньи, которых предполагали заколоть в этом году.
Кильблок был старше своей жены, ню это не мешало ему быть таким, же жизнерадостным, как и она. И до, и после свадьбы они оба одинаково любили вeчерники с танцами. У Кильблока была поговорка: «Тот глупец, кто в брак вступает, как в монастырь».
— У нас, Марихен, — прибавлял он обыкновенно, обнимая сильными руками кругленькую женщину, — веселая жизнь только теперь начинается.
И действительно, жизнь супругов, за исключением шести коротких недель, была сплошным праздником. Эти же шесть недель не могли вызвать больших перемен. Маленький крикун, которого они принесли, оставлялся на попечении бабушки и… гайда! — к соседям; стоило только ветру донести звуки вальса и постучаться в окна домика.
Но Кильблоки участвовали не только на всех вечеринках своей деревни. Они не забывали и окрестных деревень. Часто случалось, что бабушка не могла встать с кровати и тогда «маленькое чучело» брали с собой. Ему кое-как устраивали в танцовальном зале постельку, чаще всего на двух стульях, и завешивали от света фартуками и платками, и бедный мальчик спал в такой своеобразной постельке под оглушительный шум медных инструментов и кларнетов, под топот и визг танцующих, в воздухе, пропитанном запахом водки, пива, пыли и сигарного дыма.
Если окружающие выражали удивление, парусный мастер имел всегда готовый ответ:
— Это — сын папы и мамы Кильблок, поняли?
Если Густавхен начинал плакать, мать его, окончив танец, подхватывала его и исчезала с ним в холодных сенях. Тут, сидя на лестнице или в углу, она давала малютке, жадно высасывавшему ее, разгоряченную танцами и вином грудь. Наевшись досыта, мальчуган становился необыкновенно весел. Это доставляло его родителям большое удовольствие, тем более, что эта странная веселость скоро сменялась тяжелым, напоминающим смерть сном, и ребенок не просыпался до самого утра.
Прошли лето и осень. Парусный мастер, выйдя в яснее утро на крыльцо, увидал, что вся местность окутана снежным покровом. Белые хлопья лежали на сучьях хвойного леса, окружавшего широким кольцом озеро и дедину, в которой расположилась деревня.
Парусный мастер радостно улыбнулся. Зима была его излюбленным временем года. Он не без удовольствия посмотрел на тяжелые лодки, которые уже с трудом продвигались по озеру, покрытому тонкой ледяной корой.
— Скоро, — думал он, — лодки крепко засядут, и тогда начнется для меня хорошее время.
Было бы несправедливо назвать Кильблока лентяем. Ни один человек не работал усерднее его, когда была работа. Но когда озеро, а с ним и его работа замерзали на месяцы, Кильблок не грустил, а считал, что этот досуг нужно приветствовать, как возможность весело использовать скопленный заработок.
Покуривая короткую трубку, Кильблок спустился к озеру и попробовал ногой лед. Претив ожидания, лед сломался при первом же нажиме, и парусный мастер чуть не потерял равновесия.
Он с проклятием отскочил назад и поднял выпавшую из рук трубку.
Наблюдавший за ним рыбак крикнул ему:
— Вы на коньках хотите покататься, мастер?
— Через недельку, пожалуй.
— Так я себе скоро куплю новые сети.
— Для чего?
— Чтобы выловить тебя, когда ты провалишься.
Кильблок добродушно засмеялся. Он хотел что-то ответить, но раздался голос жены, звавшей его к завтраку.
Семья Кильблок сидела за завтраком.
Старая бабушка пила свой кофе у окна. Вместо скамеечки, под ногами у нее стояла зеленая четырехугольная шкатулка-ящик, на которую она по временам озабоченно поглядывала полупотухшими глазами. Ее длинные костлявые руки дрожа открыли ящик стоявшего рядом стола и принялись рыться в нем. Наконец, ее пальцы нащупали монету. Она вынула ее и аккуратно опустила в отверстие в крышке шкатулки под ногами.
Кильблок и его жена наблюдали за старухой и кивнули друг другу. По застывшему, увядшему лицу бабушки скользнуло выражение скрытого довольства, как всегда, когда она по утрам находила в столе монетку, которую молодые супруги редко забывали положить туда.
Еще вчера молодая женщина разменяла для этой цели марку на мелочь и, смеясь, показала ее мужу.
— Мать — хорошая копилка, — сказал тот, весело поглядывая на зеленую шкатулку, — кто знает, сколько там уже денег. Во всяком случае — не мало, и когда старуха умрет, от чего боже сохрани, будь уверена, что мы еще получим хорошенькое наследство.
Эти слова точно ударили молодую женщину по ногам. Она вскочила, взмахнула юбками и запела:
— В Африку, в Камерун, в Ангру Перуену…
Ее прервал громкий вой. Лотте, маленькая, коричневая собачка, подошла слишком близко к зеленой шкатулке и получила за это от старухи пинок ногой. Супруги хохотали во все горло, глядя на Лотте, которая с визгом заползла за печь, скрючив спину и корча жалобную мордочку.
Старуха невнятно бормотала что-то про собаку, и Кильброк громко крикнул ей:
— Так, так, мать! Нечего собаченке шататься вокруг да около, это твоя шкатулка! Никто не может ее тронуть и даже кошка или собака, не правда ли?
— Она хороший сторож, — добавил он с чувством удовлетворения, выйдя с женой во двор задать корм скотине. — Так у нас каждый грош будет цел, правда, Марихен?
Марихен ловко управлялась с мешками отрубей и с торбами. Не смотря на холодный воздух, рукава ее были засучены, юбки подоткнуты и упругие ноги и руки сверкали на солнце.
Кильблок с удовольствием поглядывал на жену. Фрау Марихен расхаживала между скотом и птицей. Из дверей дома давно уже раздавался детский плач, но это не отвлекало ее от ее занятий.
Была масленица. Семья сидела за послеобеденным кофе. Годовалый Густавхен играл на полу. Напекли блинов и все были в отличном расположении духа. Отчасти из-за блинов, из-за того, что была суббота, а, главным образом, потому, что в этот день собирались в деревню на маскарад.
Фрау Марихен должна была быть в костюме садовницы, и ее костюм висел возле огромной кафельной печи, распространявшей в комнате сильный жар. Печь топилась целый день, так как морозы стояли необычайные. Озеро покрылось слоем льда, по которому спокойно могли проезжать тяжело нагруженные возы.
Бабушка, по обыкновению, горбилась у окна над своей шкатулкой, а Лотте, привлеченная ярким огнем, свернулась возле печной дверки, которая по временам тихонько постукивала.