Николай Москвин – Мир приключений, 1925 № 06 (страница 12)
Попытки добиться признания со стороны Франции не привели ни к чему. Соотечественники видели в бывшем нотариусе только опереточного короля и пресса истощала на нем свое остроумие. Тунан горько осуждал эту близорукую политику и удивлялся тому, что Франция, пролив реки крови из-за своей колониальной политики, упустила случай бескровно колонизировать богатую, громадную, почти ненаселенную страну. Тщетно пытался Тунан найти и средства, нужные для устройства Араукании, которая сама их не имела по малокультурности.
В декабре 1861 г. Орли I-й вернулся в свое королевство. Никто не препятствовал ему. Из чилийского городка Насимиенто он с одним только слугой Розалесом открыто перешел границу. В течение нескольких недель король объезжал свою страну, везде уговаривая кациков твердо стоять за независимость и прекратить внутренние раздоры. В Кангло он развернул пред толпами араукаццев знамя нового королевства: сине-бело-зеленое и, приветствуемый всеми, произнес горячую речь о свободе и о правах народов на самоопределение. Из Кангло он отправился в Ангол, где и рассчитывал встать во главе 12-ти тысячной армии, что должно было произвести впечатление на Чили, опять нарушившей границу.
Но в Кангло был последний успех короля. Розалес оказался чилийским шпионом и предал короля небольшому отряду, начальник которого имел тайный приказ убить Орли. Присутствие странствующих торговцев спасло его и в качестве пленника он был доставлен в Лос Анжелес.
Восемь месяцев несчастного короля переводили из тюрьмы в тюрьму, несмотря на его протесты. Тунан, конечно, был прав и над ним было совершено возмутительно насилие: независимость Араукании находилась вне сомнений и, провозгласив себя королем по воле арауканцев, Тунан не сделал никакого преступления против Чили. Но на стороне республики было право сильного и оно, как всегда, восторжествовало.
В сентябре 1862 г. верховный суд в С. Яго признал Тунана сумасшедшим и обрек его на пожизненное заточение в больнице. Но вступился французский консул и потребовал выдачи соотечественника. Тунан был отправлен во Францию.
Неудача не убила в нем энергии. Он не оставил мысли о счастье Араукании. Всеми осмеянный на родине, он продолжал свое дело, старался заинтересовать всех судьбой арауканцев, печатал о них страстные статьи, говорил речи. В 1869 г. он вновь отправился в Ю. Америку в сопровождении некоего Планшю, который хотел сыграть в Араукании ту роль, в которой ему отказала родина.
На этот раз Тунан проник в свое королевство со стороны Аргентины и под чужим именем. Очевидно, что он был очень любим в своей стране: его радостно встретили. Был распущен слух, что Орли расстрелян и поэтому его неожиданное появление было еще большим триумфом. Однако, Чили не на шутку обеспокоилось. Чилийское правительство не гнушалось даже убийством из-за угла, чтобы только избавиться от беспокойного человека, мешающего колониальной политике. Но верные арауканцы крепко берегли своего избранника: они не побоялись ни угроз, ни прямого вмешательства и не выдали Орли I-го.
Но это было напрасным геройством: судьба короля была решена. Никем не поддержанный извне, без всяких средств, что мог он сделать? Измученный физически) и нравственно, он вынужден был тайком покинуть Арауканию, т. к. его везде подстерегали. Спасшись почти чудом, Тунан в 1871 г. вернулся на родину, не оставив своей мысли. В Марсели он издавал оффициальную арауканскую газету, где пропагандировал свою страну! Но, конечно, в 1871 г. Франции было тем более не до Араукании.
Не теряя энергии, Тунан продолжал служить своей мечте. Только смерть прервала его замыслы. В 1878 г. фанатика не стало. Он умер, завещав родной деревне все свое небольшое имущество.
Такова странная судьба этого человека, осмеянного и непонятого, но трогательного своим горячим желанием придти на помощь угнетенным и сделавшего целью жизни освобождение каких-то индейцев, которых цивилизованные торгаши не склонны считать даже за людей.
Что Тунан был прав, стремясь к ним на помощь, что еще более правы были арауканцы, радостно принимая его, ясно хотя бы из такой характерной справки из книги о колониальной политике.
Европейцы, проникнув в Патагонию (соседка Араукании) стали так тяготиться туземцами, не желавшими им подчиняться, что назначили 25 франковую премию за каждую отрубленную голову туземца.
В пять лет авантюрист Сам Хесслоп заработал этой премией 12.500 франков. Это составляет 500 туземных голов, ознаменовавших победное шествие цивилизации…
СО ДНА
Утром этого дня закрылась большая гостинница, где обыкновенно делали передышку туристы из Граубюндена, отправлявшиеся в Альпы. Была середина сентября. Несмотря на чудную погоду, ни один посетитель не появился за последние дни. Не имело смысла держать открытым большой дом. Хозяин уже спустился в долину. Белокурый Батист должен был перевести вниз его багаж, потом снова вернуться и прожить еще неделю в сторожке, служившей для зимнего сообщения. Затем и он мог переселиться в деревню.
Тяжело нагруженная, тощая лошаденка, к седлу которой было привязано два сурка, медленно спускалась по крутой тропинке. С мешком за плечами шел с ней рядом Батист.
Хорошие настают дни, когда он будет предоставлен сам себе. Он может теперь лежать среди скал, выслеживать сурков, жить настоящим; бездельником, пользуясь припасами, оставленными ему хозяином в большом количестве. В тиши он хорошенько обдумает, как бы ему незаметным образом отделаться от Терезы, когда он спустится в деревню. Летом он себя успокаивал, что все уже кончено, но теперь эта скверная история не выходила из его головы.
Забота омрачала его красивое лицо, точно стая воронов, закрывавших солнце. Три раза посылала ему в горы Тереза Руог письма, написанные измененным почерком. Но он остерегался отвечать ей. Почему она не оставит его в покое. Муж ее, Доминик Руог, был его друг, его веселый товарищ на охоте и в попойке. Зачем нужно было этой черноволосой дьявольской бабе встать между ними и, быть может, совсем разлучить их? Батист с такой злобой толкнул тяжелым сапогом большой камень, что тот в бешеной скачке полетел по скалистой крутизне в долину. В Батисте проснулись воспоминания о женщине и о вкушенном запретном плоде, они издевались над ним, кровь кипела, и долина, и деревня звали его к себе.
— Не хочу! — упрямо, сказал Батист, втянул голову в плечи и стал смотреть в сверкающие дали снежных гор, точно они могли охладить его кровь. Но даже от чистых высот в этот дневной час шло горячее дыхание и заставляло кровь и; душу жаждать. Батист со своей лошадкой вышел на площадку, с которой открывался первый вид на горы, долину и село, где можно было различить церковь и гостинницу. Но Батиста не интересовала эта панорама. Он видел ее ежедневно и не замедлил даже шага.
Вдруг кто-то громко и весело окликнул его. От неожиданности он даже ткнулся носом в морду лошади. Сбоку тропинки на скале, среди кустов черники, ягоды которой вызревали на этой высоте только ранней осенью, сидел Доминик. Он обрывал прямо ртом сочные ягоды с ветки, и все его плотное тело тряслось от смеха над растерянным видом Батиста.
Сюрприз удался ему! Конечно, он хотел навестить Батиста и пожить с ним несколько дней в сторожке, раз хозяина уже нет наверху.
Теперь смеялся и белокурый Батист и показывал другу сурков, привешенных к седлу. Они были уже проданы хозяину, но там, у сторожки, их много. Пусть Доминик идет прямо в сторожку, она открыта. Он же поторопится и скоро вернется.
Но на липе Батиста пропала улыбка, как только он потерял из виду Доминика. Что означало неожиданное посещение Доминика как раз тогда, когда хозяин уже спустился в село, и там, конечно, всем было известно, что наверху нет ни одного туриста? Батист поник кудрявой головой. Разве он виноват, что женщины строют ему нежные глаза!
Когда Батист вернулся вечером) наверх, Доминик уже приготовил ужин и кофе. Потом появилось темно-красное вино, вытащенное Батистом из укромного уголка. Доминик благодушествовал, как человек, устроивший себе праздник. Он не замечал, что Батист молчаливо сидел рядом с ним в тесной комнатке. Доминик пил и, громко стукая массивным стаканом о стол, весело рассказывал всякие истории. Он так хохотал, что трясся пол. Да, юн ловко отделался во время войны от военной службы! Он убежденный пацифист, да и дела своего не хотел бросать. «Чорт с тобой, иди домой, ты нам не нужен», — сказал ему офицер.
Но Батист понимает, что тут было дело и в Терезе. У кого красивая жена, тот не должен оставлять ее одну, а то сейчас налетят пчелы.
Батист стал хвалить Терезу. Кто мог ее в чем-нибудь упрекнуть? Он радовался, что маленькая лампа оставляла его в тени.
Доминик разгорячился. Он так обхватил рукою стакан, точно душил кого-то. Нет, тут уж с Домиником Рустом нельзя шутить.
Батисту стало не до себе, но маленький смуглый человек снова расхохотался. Он больно толкнул приятеля в бок кулаком, кивнул ему, как попавшемуся в шалости, и швырнул на стол грязное, смятое письмо.
— Вот, тихоня ты этакий! У парня в сторожке валяются любовные письма, а он притворяется дурачком, который не умеет сосчитать пальцы на руках.