Николай Масолов – Срока у подвига нет (страница 36)
— Кажется, здесь, — наконец произнес он.
Останавливаемся у дома на холме. Стучим. Открывает пожилая женщина. Всматривается и вдруг радостно кричит:
— Яким! Яким! Ходи скорее. Наш комбриг приехал.
На пороге очень пожилой, но еще не согнувшийся под осыпью лет человек. Яким Игнатьевич Кузнецов — один из тех, кто самоотверженно помогал партизанам. На глазах у хозяина слезы. Заморгал часто-часто и Владимир Иванович…
А к дому Кузнецовых уже идут люди. Не успела Александра Егоровна накрыть на стол, как посыпались сбивчивые, коротенькие, подчас в несколько слов, воспоминания.
Нет! В этой лесной деревушке помнят всё. И крупный бой калининских партизан вблизи Боровых, когда, предупрежденный Романом Кузнецовым о прибытии в деревню батальона вражеских регулярных войск на 32 машинах, Марго так искусно организовал засады, что к ночи каратели, понеся большие потери, поспешно бежали в город. И как избили жандармы плетьми мальчишку— сына Кузнецова за найденный у него при обыске капсюль от гранаты.
…Томсино. Старинное русское село, история которого уходит в XVI век. Крепкое партизанское гнездо в годы Великой Отечественной войны. Здесь бригада Марго щедро черпала людские и материальные ресурсы. Беззаветное мужество томсинцев пугало гитлеровских опричников еще в сорок первом, служило примером для всего края.
Мы приехали сюда в полдень. В поселковом клубе шло собрание. Члены колхоза «Пламя» подводили предварительные итоги минувшего хозяйственного года. Владимир Иванович предложил ехать дальше, но тут появился Николай Васильевич Лебедев, секретарь партийной организации колхоза, и безапелляционно заявил:
— Идемте. О вашем приезде «доложили» мальчишки. Собрание вынесло решение о немедленной встрече с вами. Уедете — обидите.
На улице я остановил мальчишку лет десяти, спросил:
— Ты куда бежишь?
— В клуб. Марго приехал.
— А это кто такой? — «полюбопытствовал» я.
В ответ удивленное:
— Разве не знаешь? — и дальше скороговоркой: — Комбриг партизанский. Ужасть какой храбрый. Тятенька рассказывал: когда гору Куксиху брали, он как рубанет фашистов шашкой, как рубанет. А сам с бородой.
Владимир Иванович смущенно признается:
— Брать Куксиху — брал. И борода в ту пору была. А вот насчет шашки — это уж от лукавого.
И окончательно смутился мой спутник, когда в клубе раздалось:
— Нашему комбригу — ура!
Допоздна, как растревоженный улей, гудел поселковый клуб. Марго засыпали вопросами. Отвечая, Владимир Иванович называл имена павших смертью храбрых Конопаткина, Никонова, погибших от рук палачей Никифорова, Березкина, Лапшова, рассказывал о подвигах сидевших в зале бывших подрывников и разведчиков Горского, Шумилова, Янкевича. И надо было видеть, как светились лица молодых механизаторов, девушек — работниц ферм, когда речь зашла об их отцах, матерях, старших товарищах по труду.
А мальчишки? Те и вовсе чувствовали себя участниками событий грозных лет. Когда один из старожилов села, говоря о том, что среди томсинцев в годы войны не было предателей, обратился к собравшимся: «Ведь правду я говорю, старики, не было?», из зала раздался звонкий мальчишеский голос: «Не было, дяденька, не было!»
И никто в зале не рассмеялся…
И опять мы с Марго в лесу. И опять окрест белым-бело. И заячьи следы — неповторимая грамматика зимнего леса зовет идти дальше. Не зря же мы взяли с собой ружья.
И мы идем. Мне хочется задать Владимиру Ивановичу вопрос, на который он не ответил в ту ночь, когда метель застала нас в пути. Но я не задал этого вопроса. Не задал потому, что бывший комбриг-5 ответил на него в своей книге «Пылающий лес». Да и тогда он знал, как ответить, но песня растревожила.
А позже, летом, была у меня поездка по дорогам партизанским с Бойдиным. Федор Тимофеевич живет в Калинине и занят сугубо мирными делами — «командует» двумя десятками хлебозаводов. Прежде всего мы побывали в Щукине. Там сейчас центр богатого колхоза «Весенний луч». Колхозный клуб к нашему приезду был набит людьми до отказа. Высокий, худой, с морщинками на загорелом лице, но все с тем же озорным мальчишеским взглядом, рассказывал партизанский комбриг о днях, опаленных огнем великой войны, о разгроме фашистского гарнизона в Щукине. В рассказ вторгались голоса из зала:
— Точно, Тимофеевич. Так и было!
— А первый снаряд прямо в дзот угодил.
— Ну и драпанули тогда фрицы!
В углу у двери, как и в Томсине при встрече с Марго, шушукались подростки. Судя по всему, они были явно недовольны тем, что родились поздно и не смогли шагать партизанской тропой рядом с двадцатилетним комбригом. Бойдин понимающе смотрел в сторону ребят. Разве не хотелось и ему в свое время скакать на врага вместе с чапаевцами? Светлое это чувство — желание входить в жизнь смелым и мужественным.
Теперь путь мой лежал в столицу. Старинные московские дома как старые книги. Смотришь на них, и невольно охватывает чувство ожидания чего-то таинственного. Откроешь дверь — перевернешь страницу и попадаешь в иные времена, в другой мир.
Дверь 91-й квартиры в старом московском доме по улице Чаплыгина мне открыла невысокая пожилая женщина.
— Здесь живет семья генерала Оленина?
— Да. А вам кого?
— Очевидно, вас, если вы Мария Федоровна и к тому же…
Женщина посмотрела на меня удивленно:
— Что к тому же?
— Разведчица Олень.
Хозяйка квартиры смущенно улыбнулась:
— Ну, про это я уже совсем забыла. Заходите.
В старинных домах обязательно есть семейные альбомы. Тяжелые, с толстыми листами. Выглядят они старомодно, зато сколько интересных событий запечатлено на пожелтевших фотографиях!
Листаем один из таких альбомов. Фотография молодого рабочего в красноармейском шлеме…
— Муж, — отвечая на мой вопросительный взгляд, говорит Оленина. — Его в армию взяли в тридцать втором, по спецнабору. А поженились мы немного раньше. Он слесарем на «Треугольнике» работал, а я швеей-мотористкой на фабрике имени Володарского.
На той же странице альбома фронтовой снимок. Три генерала склонились над картой. Слева — Василий Максимович Оленин. Далеко шагнул ленинградский слесарь!
В центре — совсем молодой генерал. Уж очень знакомое лицо.
— Черняховский?
— Он. В бытность командующим армией. Мой в него влюблен был тогда.
— Когда — тогда?
— Когда я Оленем была.
— А где Игорек? — поинтересовался я.
— Пошел по стопам отца. Офицер. У него уже давно своя семья.
В Москве живет и первый командир бригады «За Советскую Белоруссию» Петраков. Он главный конструктор отдела одного из столичных научно-исследовательских институтов. За доблестный труд награжден орденом Ленина.
Были и другие встречи. В страдную пору встретился я впервые и с Василием Ивановичем Силачевым. Страда у него — путина. Вот уже несколько лет бывший пограничник, командир спецотряда возглавляет крупнейший в стране рыболовецкий колхоз «Балтика».
В кабинете Василия Ивановича на стене большая карта Балтийского моря. На нескольких участках ее группируются флажки. Так обычно обозначают корабли, находящиеся вдали от родной гавани.
Неужели морские саперы — тральщики Краснознаменного Балтийского флота?
Нет. Годы, когда каждая миля Балтики таила минную опасность, миновали.
Кто же тогда упрямо утюжит один за другим квадраты моря?
То малые рыболовные траулеры — небольшие корабли, весьма схожие с героями боевого траления — катерными тральщиками. С десяток таких траулеров стоит у пирса, который хорошо виден из помещения, где размещено правление колхоза.
Кабинет колхозного председателя напоминает штаб воинской части во время боевой операции. Тревожно позванивает телефон. Заходят капитаны. Получив указания, быстро исчезают.
— Как видишь, дел невпроворот. Идет рыба, — отвечая на мое предложение побывать в Пушкинских Горах, говорит Василий Иванович.
Дела у бывшего разведчика идут хорошо. Свои обязательства к 60-летию Великого Октября колхоз выполнил досрочно, дав государству более 600 тысяч центнеров рыбы. В труде, как в бою. И вполне закономерно на груди Силачева рядом с двумя орденами Красного Знамени золотятся орден Ленина и орден Октябрьской Революции.
А в Пушкинские Горы я тогда отправился немедля, знал — туда на лето приехала Анфиса Шубина. Мы долго бродили с ней по берегу Сороти. И о чем бы я ни начинал говорить, Анфиса возвращала разговор к судьбе сестры. Алла Шубина осенью сорок третьего узнала: ниточка ее связи с партизанами попала в руки начальника тайной полевой полиции Карла Вагнера. Поселок покинула за несколько часов до прихода гестаповцев в дом отца. Ушла в лес и некоторое время находилась в 23-м отряде 3-й Ленинградской партизанской бригады. 22 января 1944 года пушкиногорская «невидимка» погибла в бою на разъезде Уза.
В разговоре все Аля, Аля (так звали Аллу в семье), а о своей судьбе в последний год войны — ни слова. А была она у Анфисы Васильевны после ареста жуткой. Концлагерь в Латвии со всеми его муками. Угон во Францию. Побег. Боевые дни в рядах бойцов французского Сопротивления… Загорается вновь, когда говорит о друзьях по подполью — Крыловой Нонне, Степанове Анатолии, Столяровой Антонине. Все они живы, трудятся на берегах Сороти.
Здравствуют и другие герои борьбы с оккупантами в голубом озерном крае: Гонтарь — Петр Васильевич Бобрусь, Надежный — Иван Петрович Елисеев. Бывший комбриг 10-й Калининской Николай Михайлович Вараксов — мастер депо в Выборге, ударник коммунистического труда. Командир «девичьей ватаги» Татьяна Киселева — преподаватель сельскохозяйственного института. Комиссар «сергеевских ребят» Разитдин Инсафутдинов учительствует в родной Башкирии. В рабочем строю Ирина Комарова (ныне Гвоздева). Валентина Дождева (Серкова), Ольга Паршенко (Бармичева) живут в Минске. Там же живет и работает Дубняк — Машеров. Петр Миронович — видный государственный и партийный деятель. На партизанских тропах нашел он себе верного друга жизни. Хозяйка явочной квартиры в Россонах в 1941 году Полина Галанова стала его женой.