Николай Масолов – Срока у подвига нет (страница 2)
— Мы еще встретимся, — выдавил из себя предатель, пытаясь держаться непринужденно.
— Не беспокойся — встретимся.
Десятки глаз настороженно наблюдали за этим поединком. Бус, грязно выругавшись, поспешил прочь с базара. Человек в полушубке, перетянутом армейским ремнем, неторопливо зашагал в противоположную сторону.
За углом полуразрушенного двухэтажного строения Конопаткин ускорил шаги. Почти сразу его догнали легкие санки. Правил ими пожилой высокого роста крестьянин. Остановив резко бежавшую лошадь, он разгладил левой рукой пышные усы и степенно проговорил:
— Чуть не попал, как кур во щи. Я уж и лимонку приготовил. Думал: трахнешь ты одноглазого черта, начнется переполох — подбавлю паники.
— Буса не минет наша пуля, а рисковать зря нам с тобой, Иван Федорович, не годится, — сказал Конопаткин, поудобнее устраиваясь в санях. — Поехали…
— Говоришь, не годится, а зачем сам на базаре в открытую решил показаться? Знаешь ли ты, что за твою голову комендант Мюллер обещает целый хутор отвалить?
— Знаю, но иначе не могу. Надо, чтобы народ знал о нас.
…Война застала Пантелеймона Петровича Копопаткина на новой государственной границе. В первых боях старший лейтенант был ранен. Укрыли местные жители. Оправившись от ранения, Конопаткин поздней осенью 1941 года подался в Себежский район, где до войны прослужил на границе десять лет. Тут он знал каждую лесную тропку.
Появление вооруженного пограничника средь бела дня в деревнях производило огромное впечатление. Уверенно и спокойно, будто прибыл он докладчиком из Себежа в мирные дни, рассказывал старший лейтенант жителям о положении на фронте, призывал к сопротивлению, предостерегал малодушных от неверных шагов. Затем исчезал, успев незаметно для всех договориться с надежными людьми о новой встрече.
Часто ищейки тайной полевой полиции появлялись в населенных пунктах вслед за Конопаткиным.
— Был пограничник? — яростно кричал их предводитель на крестьян.
— Был, пан, был, — дружно отвечали жители. — Пришел, погрозил пистолетом и ушел.
— Куда?
— Известно куда — в лес.
Ячею за ячеей плел Конопаткин разведывательную сеть в оккупированных деревнях под Себежем. Укрывался же не в лесу, а «держал штаб-квартиру», как любил он говорить, у надежных людей. Вот и сейчас направлялся в Аннинскую школу, где нашел приют у четы учителей Федоровых.
Как в бою среди храбрых бывают наихрабрейшие, так и в незримой борьбе советских патриотов в тылах фашистских войск были надежнейшие из надежных. К ним, бесспорно, принадлежали Иван Федорович и Марфа Лукьяновна Голубевы — крестьяне себежской деревушки Белогурово. Настоящие люди села, искренне верившие в радость свободного труда, они, когда пришел враг, несмотря на пожилые годы, стали в один боевой строй с сыновьями. Старший сын Голубевых, Федор, воевал на фронте, младший, Михаил, — в партизанском отряде…
Дорога, на которую вскоре свернул с большака Гнедко, углубилась в лее. Короткий зимний день приближался к зениту. Неожиданно выглянуло солнце. Снежная белизна отдавала теперь синевой, сверкала сказочными блестками на деревьях.
— Может, поближе подкинуть? — натянул вожжи Голубев.
— Не нужно. Домой возвращайся. А я тут загляну в одно местечко да тоже в штаб-квартиру подамся. Записку с мельницы передашь связнику группы Володина, — они там все народ военный, разберутся в цифрах да значках на схеме. Оставшиеся листовки заберет у тебя, — Конопаткин насмешливо прищурился, — старшина волости Лещев.
— Прокофий Лещев? — удивленно переспросил Голубев.
— Собственной персоной, — подтвердил Конопаткин. — Есть такая поговорка: Федот, да не тот. Вот и Прокофий Иванович Лещев не тот, за кого все его сейчас принимают. Ясно? Ну и хорошо. А теперь не мешкай, Иван Федорович, поезжай до дому.
— А ты поосторожнее, Петрович, с маслом-то, — попросил Голубев, передавая пограничнику узелок с двумя большими кругами деревенского масла, обернутыми в чистые тряпицы…
«Одно местечко», куда собирался заглянуть Конопаткин, было полотно железной дороги, а в кругах масла, сбитого Марфой Лукьяновной, находилась взрывчатка. Один из себежских подпольщиков, работавший на станции, предупредил: из Резекне в направлении на Новосокольники должен сегодня проследовать через Себеж эшелон с цистернами горючего. В ожидании специальной команды он пока стоит на латвийской станции Зилупе. Передавать сообщение об эшелоне с важным грузом в группу партизан Володина было уже поздно, и Конопаткин решил попытать удачи в одиночку.
Дойдя до цели своего похода, он не сразу взобрался на насыпь, к лоснящимся рельсам. Гитлеровцы в первую военную зиму не очень строго охраняли стальные магистрали. Партизанские диверсии на них в районе старой латвийской границы были еще редки. И все же Конопаткин добрых полчаса таился в кустах. И не зря. По полотну железной дороги вскоре проследовал патруль с собакой.
Не успели солдаты скрыться за поворотом, как послышался паровозный гудок. «Только бы успеть» — с этой мыслью старший лейтенант, пренебрегая осторожностью, бросился к насыпи. Он еще возился с миной, а рельсы уже стонали под тяжелыми платформами с цистернами… Успел… Сзади раздался грохот, беспорядочная стрельба. И он побежал. Оглянулся только раз — на опушке леса. Над полотном железной дороги стояли столбы черного дыма, полыхало оранжевое пламя.
А Вильгельм Бус в этот предвечерний час стоял навытяжку в кабинете Венцеля. Неторопливо потягивая из фарфоровой чашечки кофе, шеф тайной полевой полиции, коверкая русские слова, цедил сквозь зубы:
— Ты есть дубин, Бус. Ты сегодня видел базар этот красный зольдат зеленый фуражка. Как его? Лопаткин.
— Конопаткин…
— Не перебивай! Надо было хватайт бандит.
— Он был не один, — соврал Бус.
— Где есть тогда комендантский патруль?
— Не знаю, господин гауптман.
— Почему так много не знайт?
Венцель еще долго и нудно задавал вопросы своему подчиненному. И, только выкурив после второй чашки кофе сигарету, отпустил его. В ту ночь из Себежа выехали пять машин с солдатами охранных войск. Комендант решил сделать одновременный налет на пять деревень, где, по донесениям агентов, могли находиться секретарь райкома партии Федосий Алексеевич Кривоносов и неуловимый пограничник Пантелеймон Петрович Конопаткин.
…Аккуратно сложив в стопочку переписанные сводки Совинформбюро, Валентина Яковлевна набросила на голову платок и уже взялась за пальто, как вдруг в кухонном окне мелькнула тень. Молодая женщина глянула во двор и обмерла: к школе приближалась цепочка гитлеровцев.
Замешательство длилось секунду-другую. Федорова бросилась в столовую и сдавленно крикнула в открытую дверь крохотной комнатушки:
— Фашисты!
Задвинуть дверь платяным шкафом не хватило ни сил, ни времени, гитлеровцы уже вошли в классы. Дрожа всем телом, Федорова пошла им навстречу.
Допрашивал фельдфебель из тайной полевой полиции. Переводчик из обрусевших немцев переводил неторопливо, давая возможность Валентине Яковлевне прийти в себя:
— Кто такая?
— Где муж?
— Почему в школе нет портрета фюрера?
— Что в шкафах?
Федорова отвечала тихо, стараясь взять себя в руки:
— Местная учительница. Муж, Георгий Нестерович, тоже учитель. Живем здесь же. С большевиками не уехали. Сейчас муж в Себеже — пошел менять одежду на соль. Рамка для портрета фюрера готова. Портрет обещал принести староста. Нужен большой портрет. А в шкафах школьные пособия, мел, тряпки разные.
Фельдфебель заглянул в один из шкафов. Покопался. Брезгливо вытер руки и подошел к шкафу, стоявшему В углу.
— Этот закрыт, — побледнела Валентина Яковлевна. — Там пробирки, колбы — для опытов по химии. Стекло. Боимся разбить. Сейчас принесу ключи.
Хотела идти, но ноги будто приросли к полу: в нижнем отделении шкафа стоял радиоприемник. Час назад муж с Конопаткиным принимали сводки Совинформбюро и в тайник не спрятали.
— Что с фрау? — подозрительно спросил фельдфебель.
— Больна. Голова кружится, — качнулась Федорова.
— Показывай, где живешь!
…Конопаткин чистил наган, когда услышал возглас Федоровой. Вернувшись под утро, он так и не лег.
Удачная диверсия, а главное, радостное сообщение с фронта из-под Москвы настроили Пантелеймона Петровича на добродушный лад. И сейчас он корил себя за неспрятанный приемник. Найдут — Федоровым смерть. Он не знал, успела ли замаскировать дверь Валентина Яковлевна, но приготовился к худшему — зарядил револьвер, взял в руку гранату.
Бегло осмотрев кухню, фельдфебель и двое солдат вошли в столовую. От Конопаткина их отделяла теперь фанерная дверь. Неожиданно раздался громкий стон. Фельдфебель, рывшийся в платяном шкафу, резко обернулся. Федорова, упав на диван, истошно вопила:
— Ой, худо мне! Ой, водички дайте! Вчера был фельдшер. Сказал — подозрение на тиф. А я, дура набитая, не купила у него лекарства.
«Тифозен!» — вздрогнул фельдфебель и начал пятиться к выходу. Солдаты и переводчик последовали за ним.
Здание школы гитлеровцы покинули мгновенно. Валентина Яковлевна некоторое время лежала в полном изнеможении, затем позвала:
— Пантелеймон Петрович, выходите. Кажется, пронесло.
— Не знал, что моя хозяюшка такая великолепная актриса. Так околпачить фашистских ищеек! — Конопаткин с восхищением смотрел на все еще бледную Федорову.