Николай Масолов – Срока у подвига нет (страница 19)
Петраков, Романов и возглавили бригаду «За Советскую Белоруссию». Но объединить отряды еще не значило сплотить их. У «фронтовиков» своя тактика, свой уклад жизни. У местных отрядов многое выглядело иначе, демократичнее. Большой такт, выдержка, решительность и твердость, присущие характеру на первый взгляд мягкого, типичного столичного интеллигента, комбрига, сыграли немаловажную роль в создании крупного боеспособного соединения. Линия Петракова нашла горячую поддержку у Дубняка, ставшего командиром отряда имени Щорса, у ветеранов — «сергеевских ребят», Инсафутдинова, Корякина, братьев Кичасовых, Киселева, Комаровой, Дождевой.
В один из тех летних дней Ира и Валя обрели себе новую подругу. Небольшого роста, худенькая, беленькая, с длинными косами, семнадцатилетняя Оля Паршенко из деревни Горяни вызвалась провести группу «сергеевских ребят» в лагерь партизан отряда Охотина. Девушки понравились друг другу. Когда пришло время расставаться, Ира предложила:
— А то пойдем вместе с нами.
Большие глаза Оли застыли на какой-то миг.
— Хорошо, — решительно сказала она. — Только подождите немного. Схожу за Верой Михайловой. Она тоже хочет быть партизанкой.
Так в партизанском лагере сошлись пути-дороги учителя Петра Машерова и его ученицы Оли Паршенко. Оля (в отряде ее звали Люсей) стала разведчицей… Когда листаешь в архиве приказы по бригаде имени Рокоссовского (так впоследствии стала именоваться бригада «За Советскую Белоруссию»), часто после слов «Объявить благодарность» встречаешь рядом стоящие фамилии Комаровой, Дождевой, Паршенко, Михайловой…
Формируя бригаду, Петраков понимал: ничто так не сплотит людей, как участие в крупной наступательной операции. Решено было взорвать важный железнодорожный мост через реку Дриссу в районе разъезда Бениславский. На него не раз покушались советские летчики. Бомбы разворачивали полотно, настигали вражеские эшелоны. Мост же оставался целехоньким. А по нему ежедневно проходили десятки поездов с воинскими грузами.
— Уж вы добудьте мне, лейтенант, — говорил Петраков своему заместителю по разведке Георгию Казарцеву, — полные, повторяю, полные данные и о гарнизоне, и о системе охраны моста, и о рельефе местности. Постарайтесь не упустить ни одну, самую мелкую, деталь. Да ведь вы пограничник, знаете цену на первый взгляд неприметному. — Комбриг улыбнулся. — Считайте, что идете в наряд по охране государственной границы.
В разведку Казарцев взял Владимира Хомченовского и еще нескольких человек. К мосту подкрались по-пластунски, скрываясь в высокой траве. Был полдень. Солнце палило как на экваторе. Гитлеровцам и в голову не могло прийти, что в трехстах метрах от вооруженных пулеметами дозорных постов на вышках лежат партизанские разведчики.
Перепроверить данные дневного наблюдения помогла жена командира Красной Армии. Она жила в деревне по соседству с немецким гарнизоном и была знакома с Хомченовским… На стол Петракову легла подробная схема фашистских укреплений на подступах к мосту. А через несколько дней в походном дневнике Андрея Ивановича появилась запись:
«1 августа. Усиленно готовлюсь к нападению на Бениславский мост. Уже почти все есть: около четырехсот килограммов тола, артиллерия — три 45-миллиметровые пушки… Тол в ящиках решаем спустить к мосту на плотах…»
Разрывая белесый туман, ранним утром 4 августа 1942 года впервые по вражеским укреплениям на Витебщине ударили партизанские пушки. Начался тяжелый бой. А вскоре застонала Дрисса. Плот сделал свое дело. Огромной силы взрыв разметал мостовые конструкции.
Героями штурма были бойцы отрядов имени Щорса (командир Машеров), имени Сергея Моисеенко, группа подрывников Петра Мандрыкина. Хватило дел и другим отрядам (в их числе был и освейский — «Захаровский»), находившимся на заградительных и отсекающих позициях.
Более чем на две недели вышел из строя участок железной дороги, имевший стратегическое значение. Взрыву на Дриссе и бою у платформы Бониславская высокую оценку дал маршал Рокоссовский в послевоенное время. В Георгиевском зале Кремля Константин Константинович, разговорившись с Георгием Ивановичем Казарцевым (оба они были делегатами съезда добровольного оборонного общества), спросил:
— Так сколько, говорите, суток тогда не работала дорога?
— Примерно шестнадцать-семнадцать, — ответил бывший разведчик.
— А составов сколько проходило до этого по ней в день?
— Не менее двадцати пяти — тридцати в сутки.
— Знатная работа. — Маршал задумался, будто что-то подсчитывая в уме, затем тихо добавил — Мне для такой операции потребовалось бы ввести в дело много войск, — и повторил — Знатная работа.
Второй военный сентябрь. Россонский, Дриссенский, Освейский районы Витебщины в пламени народной войны. Основные гарнизоны гитлеровцев блокированы отрядами бригады «За Советскую Белоруссию» и другими партизанскими формированиями. Пытаясь оборвать связь жителей Россон с партизанами, фашисты проводили арест за арестом. Были схвачены родные партизан: мать Машерова, Петровская, Езутовы, подпольщицы Дерюжина, Масальская.
Не успела уйти в лес и молодая учительница Нина Шалаева — связная двух партизанских отрядов. Утром 6 сентября дом Шалаевых окружили фашисты с овчарками. Нину избили плетьми и погнали через болото в поселок. В помещении тайной полевой полиции при повторном обыске девушка заметила: ее фамилия записана под номером тридцать шесть. «Неужели взяли всех наших?» — мелькнула страшная догадка. В камере она подтвердилась.
Россоны жили теперь по законам прифронтовой полосы. Комендантский час определен намного раньше обычного. Едва сентябрьское солнце уйдет за горизонт, сразу же затихают все звуки на обезлюдевших улицах. Ни одного луча света в окнах.
Никто из жителей поселка не спит в этой зловещей тишине. Не спят и следователи тайной полевой полиции, разместившейся в доме, принадлежавшем некогда помещику Глушко. Красивое здание, напоминающее своими башенками и зарешеченными окнами средневековый замок, превращено гитлеровцами в дом пыток.
В комнате за столом семеро. Старшему, майору, за пятьдесят. Два следователя. Остальные — офицеры вермахта: обер-лейтенанты и лейтенанты. Пришли позабавиться. В углах еще двое: переводчик и молодой эсэсовец с фигурой спортсмена. Голубые глаза, женские, мягкие черты лица. В руке резиновый жгут.
— Машерову! — приказывает майор.
Охранник ввел в комнату Дарью Петровну.
— Вы Машерова?
— Да, вам ведь это хорошо известно.
— Молчать! Руссиш швайн. Отвечайт только вопрос.
К Дарье Петровне подошел следователь.
— Где сын Петр?
— Не знаю.
— Где его лагерь?
— Не знаю.
Майор поднял руку, и над Машеровой взвился жгут.
— Где сын?
— Не знаю…
Из-за стола поднялись офицеры вермахта. Стали в круг… Как легко ударом отбивать от себя податливое тело… Опомнитесь, негодяи! В таком же возрасте и ваши матери…
Устали. Отошли к окну. К избитой, лежавшей на полу жертве подошел эсэсовец. Кровавых дел мастер знал, что делать. Тампон с нашатырным спиртом, холодная вода на грудь… Бил неторопливо, оголяя нужные места…
— Шалаеву! — распорядился майор.
— Шалаева?
— Да.
— Ты носила документы в лес?
— Нет.
Удар жгута свалил Нину на пол…
Когда после третьего допроса Машерову втолкнули в общую камеру, Дарья Петровна не могла подняться.
— За что? За что? — раздался чей-то вопль.
И тогда Машерова встала и подняла кофту. Вся спина Дарьи Петровны была иссечена. В камере замерли, а она тихо проговорила:
— Вы знаете за что? За то, что мы — советские. За то, что мы русские люди…
Из письма Нины Сергеевны Шалаевой автору[6]:
«…Пытки Дарья Петровна переносила как-то спокойно. Сказать, героически — это будет не совсем верно. Лучше сказать — как-то по-крестьянски мудро. Голос ее был всегда ровный, особенный… Как она любила своих сыновей Павла и Петра — трудно передать. Как сейчас вижу: мы лежим на нарах вниз лицом, а Дарья Петровна говорит. Временами стучит пулемет на крыше дома, а она все рассказывает… Вот Петенька окончил институт… Вот Павлуша стал директором школы…»
Когда зарделась заря, в подвал бросили полуживую Пашу Дерюжину. И сразу у окна раздался детский голос:
— Мамочка, мы пришли за тобой.
То следователь-гитлеровец подвел к решетке детишек Дерюжиной. Старшей девочке было лет семь, меньшей — три годика. Сам дьявол не додумался бы до такой пытки.
— Встань, встань, Пашенька. Встань, милая, — подошла к Дерюжиной Дарья Петровна, вытерла кровь, сочившуюся изо рта молодой женщины, приподняла ее. — Пойдем к детям.
И они пошли, обнявшись и… улыбаясь.
«Восславим женщину-мать!» — призывал Максим Горький. Восславим же трижды мать, подвергшуюся неслыханному злодейству!
Из письма Нины Сергеевны Шалаевой автору:
«…Дети умоляли мать пойти с ними, говорили, что боятся без нее, что хотят кушать… Паша отвечала: «Приду скоро, а вы не расставайтесь никогда…» Эта картина не исчезнет с годами из моей памяти. Нет сил писать об этом…»
В 4 часа утра 9 сентября 1942 года жандармы с фонарями ворвались в камеру. Грубо стащили с нар Машерову. Затем взяли Дерюжину, Масальскую, тринадцатилетнюю Глашу Езутову. Загремел засов в соседней камере.
— Прощайте, дорогие мои, — успела крикнуть Дарья Петровна. — Передайте нашим: мы были и остались людьми!