Николай Масолов – Срока у подвига нет (страница 14)

Предатель встретил Машерова любезно. С наигранным простодушием заговорил:　

— Ну что ж, коллега, власти меняются, а наши профессии остаются. Хочу предложить вам директорский пост.　

Когда-то в детстве по босой ноге Петра скользнула гадюка. Чувство омерзения долго не покидало его. Предложение предательства вызвало такое же ощущение. Усилием воли сдержавшись, он вежливо отказался. Прощаясь, сказал:　

— Попробую на земле в общине поработать.　

— Ну как знаете, как знаете, — уже без патоки в голосе ответила «новая власть».　

Вечером того дня Машеров рассказывал Петровскому о бургомистре, возмущался:　

— Мерзавец стопроцентный, а ведь русский.　

— Мерзавец — понятие интернациональное, — усмехнулся Сергей, — ну да дьявол с ним. У меня есть новости…　

К этому времени в Россонах сложилось ядро подпольной организации. Кроме Машерова и Петровского в него вошли учитель Прошкинской школы Виктор Езутов и три комсомолки-медички — Маруся Михайловская, Маруся Маркова и Полина Галанова. В них Петр не сомневался. А одна из комсомолок была по-особому дорога ему…　

За два года до войны прибежала однажды сестра домой, позвала:　

— Петь, а Петь!　

— Чего тебе? — оторвался Петр от книг.　

— Петя, а в Соколище новая зубная врачиха приехала. Так лечит, так лечит — сразу боль проходит. Красивая.　

И надо же, не болели зубы, а пошел, хотя и не близко было.　

— В порядке у вас зубы, молодой человек, — холодно сказала Галанова, осмотрев Машерова. — Вот когда сильно заболят — приходите.　

Зубы у Петра не заболели, а вот сердце начинало стучать беспокойно при встречах с «зубным доктором» — так звали крестьяне Галанову.　

У Полины была своя «одиссея». Работала в первые недели войны в военном госпитале. При отступлении попали в окружение. Затем плен. Побег по дороге в Полоцк.　

Россоны — не Минск, не Киев. Здесь не скроешься после удачной диверсии в лабиринте руин и разрушенных зданий. В местечке все на виду. И подпольщики в целях конспирации устроились на работу. Галанова — в больницу. Езутов — в паспортный стол. Счетоводами стали Машеров и Петровский. Задачу организации Машеров определил четырьмя словами:　

— Оружие. Агитация. Подбор людей.　

А люди вокруг и сами тянулись к активным действиям и рано или чуть позже выходили, как корабли на свет маяка в штормовую погоду, на Дубняка. Кто скрывается под этим именем, знали лишь несколько человек.　

— Так вот ты какой, Дубняк, — удивленно говорил Машерову при встрече на явочной квартире руководитель группы подпольщиков в деревне Пироги Владимир Хомченовский, — думал — этакий могучий дядька с бородой.　

— Да и я пироговского Ворона представлял себе не в комсомольском облике, — отвечал, улыбаясь, Машеров. — Рассказывай, как с оружием?　

— Шесть пулеметов. Винтовки. Гранаты.　

— На каждого подпольщика по пулемету?　

— Точно.　

— Молодцы.　

От Ворона Машеров узнал о гибели замечательного человека Павла Антоновича Куксенка, старого большевика, депутата Верховного Совета республики, начавшего сколачивать партийное подполье, о казни семьи Самусенков за то, что спрятали у себя командира Красной Армии. Не рассказал только Володя про свои боевые дела. А действовал Ворон лихо и смело. Однажды вез он на телеге станковый пулемет, найденный на берегу речки у старой мельницы. Только выехали из леса — и (надо же!) прямо на обоз гитлеровцев.　

— Пропали, Володя! — горестно воскликнул Егор Иванов, хромоногий колхозник из соседней деревни, указавший Хомченовскому место, где брошен был пулемет.　

— Держись, Егор! — приказал Володя. — Ковыляй поболе. Кляни лошадь. Матери весь свет белый. А я дурачком прикинусь.　

Поравнялись фашисты с телегой. Видят, сидит парень с открытым ртом, глаза в небо пялит, а возница еле ноги переставляет. Загоготали:　

— Руссиш дурень!　

— Дурень Иван!　

Пронесло.　

Когда январский колкий снег запорошил проволочные заграждения, опутавшие здания в Россонах, где размещался фашистский гарнизон, нити от центральной группы подполья уже протянулись в Клястицы, Соколище, Юхновичи, Альбрехтово, Миловидово, Ровное Поле и другие селения района. Связь с Машеровым осуществляли постоянные связные. Одной из явок был зубопротезный кабинет Галановой. Когда «больной» жаловался: «Болит верхний правый зуб мудрости», Полина вместо щипцов брала в руки карандаш и бумагу.　

Явочной квартирой россонского подполья стал и дом лесничего Дерюжина. Сам он незадолго до начала войны умер. На руках у его жены Прасковьи Яковлевны осталось трое малых ребят, но молодая женщина, не задумываясь, вступила на путь борьбы с оккупантами.　

В последние зимние дни Россоны полнились слухами о неуловимом Сергее, действовавшем поблизости, в идрицких лесах, о десантниках, сброшенных с самолетов где-то под Пустошкой. Особенно много разговоров было после того, как в поселок привезли двенадцать гробов из Рудли с останками гитлеровцев, уничтоженных «хлопцами батьки Литвиненко».　

Машеров понимал горячее желание товарищей скорее начать боевые действия и на одном из сборов центральной группы подполья (он проводился под видом вечеринки у Петровского) предложил план организованного выхода в лес на заранее приготовленную базу. Предполагалось, что сам Дубняк уйдет из поселка открыто (переводчик военной комендатуры — студент-ленинградец оформил Машерову пропуск на возвращение в район, где он родился), а большинство подпольщиков будут «арестованы» партизанами. Первые «аресты» должны были произвести пятеро военнопленных, бежавших из концлагеря. Укрывались беглецы невдалеке от Россон. Оружие им дали подпольщики.　

План осуществить удалось. Но при этом погибла Маруся Михайловская. Погибла по вине двух бывших военнопленных. Получив оружие, они не выполнили распоряжение Машерова, а решили… перейти линию фронта. Были схвачены у Дретуни фашистами. На допросе признались: место, где хранится оружие, им указала медицинская сестра Маруся и высокий человек в шляпе. Имя Машерова не было известно. Михайловскую расстреляли.　

Гулко зашумели реки, сбрасывая ледовые оковы. Зачуфыркали на лесных полянах тетерева. Приспустили навстречу солнечным лучам ветви раскидистые березы. А на дорогах окрест Россон загремели в эти первые весенние дни выстрелы и взрывы. Это начали вооруженную борьбу с оккупантами Дубняк и пятьдесят его товарищей.　

Начало было успешным. Отряд выиграл бой на шоссе Юховичи — Клястицы, совершил удачный налет на немецкую экономию в деревне Черепето. Захваченное там на складах зерно и скот, собранный немецкими фуражирами с разных деревень, Дубняк приказал раздать крестьянам.　

2 мая 1942 года Машеров с четырнадцатью бойцами отправился на операцию к Клястицам. Засаду сделали днем на шоссе под носом у гарнизона. Долго лежали в придорожных кустах в ожидании груженых машин из Полоцка. Шли пустые грузовики. По одному из них пулеметчик дал очередь без команды. Засада была обнаружена.　

— Надо уходить, — предложил Петр Гигилев.　

— Отойдем поближе к Россонам, — приказал Машеров, — устроим еще раз засаду. Возвращаться безрезультатно на стоянку отряда нельзя.　

Так и поступили. Не успели залечь на новом месте — на шоссе показался легковой автомобиль.　

— Огонь!　

Петр Гигилев и Дмитрий Шелепень из ручных пулеметов буквально изрешетили машину. Солдат-шофер и три офицера были убиты, но один из них успел, падая смертельно раненным в канаву, выстрелить в бросившегося к машине Машерова.　

— Посмотрите, нет ли в автомобиле портфелей или сумок с документами, — распорядился Машеров, перевязывая раненую ногу. — Судя по мундирам, гуси попали нам важные.　

Командир оказался прав. Один из убитых офицеров был начальником ГФП в Дретуни. В его портфеле, набитом разными документами, партизаны обнаружили список людей, подлежащих аресту тайной полевой полицией. Бегло просмотрев его, Машеров увидел свою фамилию, Езутова и некоторых других товарищей, ушедших в лес. Усмехнулся: опоздали фашистские ищейки.　

Со стороны Полоцка раздался шум мотора. Предполагая, что фашисты, найдя убитых офицеров, начнут сразу же преследование, Машеров приказал группе немедленно следовать на базу отряда.　

— А вы, товарищ командир? — спросил Гигилев.　

— И рад бы в рай, да грешная нога не пускает, — пошутил Машеров. — Двое товарищей пусть побудут со мной, помогут дойти до деревни. Укроюсь у подпольщиков. Подлечу погу — вернусь в отряд. За командира остается Петровский.　

Расчет был верен: фашисты вряд ли стали бы искать партизан у шоссе. И все же Дубняк попал в почти безвыходное положение. Когда вблизи кустов, где, рассредоточившись, лежали Машеров и сопровождавшие его бойцы, показалась цепь гитлеровцев, один из партизан не выдержал и убежал. Второй по малоопытности решил догнать группу и привести подмогу. Не догнал, а вернувшись, не нашел командира на месте.　

Рана кровоточила. Нестерпимая боль бросала на землю. И тогда он полз. Поднимался и снова шел. Но не в лес, где можно было укрыться, а к поселку. Петр знал: до Россон в два раза ближе, чем до любой деревни. Рискованно? Очень. А выход? «Главное — не потерять сознания», — мысленно приказывал он себе.　

На пути попался ручей. Машеров жадно прильнул к нему и пил долго, полузакрыв веки. Сил прибавилось.　

К вечеру он доковылял до поселка лесхоза — своеобразного пригорода Россон. Чуть на отшибе стояла хата, где жили Масальские, мать и дочь. Польки. Ядвига училась у него в девятом классе. Девушка милая, способная, но не очень находчивая, как казалось учителю математики. Почему-то была вне комсомола. Мать Ядвиги, Франтишка Иосифовна, хорошо знала семью Машеровых.