Николай Масолов – Позывные с берегов Великой (страница 27)
На свернутой в трубочку бумажке были слова:
«Принесите, пожалуйста, тепленькой картошечки. Хочу поесть перед смертью».
Передачу принесли. Когда Зоя убедилась, что записка попала по назначению, она таким же путем передала и свое последнее послание на волю.
«Здравствуйте, дорогие мои родители — папочка, мамочка, дорогие сестрички Валечка, Панечка, Шура и дорогой братишка Боречка. Пишу, я, милые, вам из тюрьмы последний раз. Получите письмо после моей смерти.
Милые мои, вот уже год, как вы обо мне ничего не получали, никакой весточки, это время я скиталась, но о вас не забывала. Меня в феврале арестовали, и я два месяца с половиной сидела в одиночной камере в тюрьме. Каждый день ожидала расстрела. Мамочка, мне было очень тяжело, но я перенесла все это. Меня отправили в лагерь в Псков, там я пробыла два месяца и сбежала, попала к своим. Меня снова послали с заданием, и я снова в этой же тюрьме — вот уже второй месяц. Меня били палками по голове. Жду расстрела, о жизни уже больше не думаю, хотя, милые мои, мне очень хочется немножко пожить ради того, чтобы увидеть вас, крепко обнять и выплакать на твоей груди, мамочка, все свое горе. Ведь если бы я не попалась второй раз, в сентябре я была бы дома. Но, видимо, такая моя судьба, на которую я нисколько не обижаюсь. Я исполнила свой долг. Милые мои, вы гордитесь тем, что я не запятнала вашей фамилии и своей чести. Умру, но знаю, за что.
Мамочка, ты особенно не убивайся, не плачь. Я бы рада тебя утешить, но я очень далеко и за решеткой железной и крепкой стеной. В тюрьме я часто ною песни, а тюрьма вся слушает. Эта песня о моей жизни и печальной кончине:
Милые мои, обо мне вам расскажут другие девушки, если они будут живы… Еще раз прошу — только не плачьте, не тоскуйте. Мой последний привет тете Лизе, дяде Ване, Лене Алмазовой, всем, всем моим подругам, друзьям, родным и знакомым.
Целую всех крепко, крепко.
Прощайте навсегда.
Труп мой будет в г. Острове за тюрьмой, у дороги. Будет надето, мамочка, мое шерстяное черное платье, теперь оно выгорело, и тобой купленная трикотажная красная кофточка, русские сапоги.
Ваша дочь Зоя.
Прощайте, прощайте…»
Красная кофточка. Русские сапоги.
Непреклонное желание: «Узнайте! Опознайте!» Не было «фрейлейн Байгер». Была комсомолка из села Мошенского, советская разведчица Зоя Круглова!
На рассвете 9 сентября 1943 года из ворот тюрьмы выехала крытая грузовая машина. Мать Олега Серебренникова, дежурившая всю ночь с передачей у ворот, услышала голос Милы Филипповой и мельком увидела Сашу Митрофанова. Анастасия Ивановна побежала за машиной, но та скрылась за поворотом… Спустя три дня секретарь бургомистра Казанцев тайком показал Серебренниковой приказ о расстреле. В нем значилось пять фамилий: Филиппова, Судаков, Серебренников, Митрофанов, Байгер.
А по городу пополз гадкий слух. Начало ему положил Борис Врангель. Придя в одни из сентябрьских дней в контору, он небрежно бросил:
— Господа, слышали новость?
— Какую? — спросил кто-то из русских служащих.
— Арестованные подпольщики дали слово быть лояльными и попросили отправить их на работу в Германию. Комендант проявил гуманность и выполнил их просьбу.
Эту же версию в разных местах и в разных вариантах распространяли и другие скрытые агенты зондерштаба Р. Провокационные слухи пустили корни.
Связная, провалившая явку и выдавшая Судакова, рассказала на допросе, что заменила Дмитриеву. В абвергруппе Регину знали как разведчицу Аню Черную, и лишь теперь гитлеровцам стало известно, кто скрывался под этой кличкой. Жандармы помчались в Гостены, но Григорьев с товарищами упредил их — он увез Дмитриеву в партизанскую бригаду. Тогда из зондерштаба Р распространился провокационный слух: Дмитриева выдала подпольщиков.
Гитлеровцы пользовались любым предлогом, чтобы очернить советских людей. Из Острова перестала поступать разведывательная информация, но из бригады Германа Ленинградский штаб партизанского движения продолжал получать сообщения об ударах по «Пантере». Разведданные касались ее участии в районе Пушкинских Гор, на берегах голубой Сороти. В одной из радиограмм осенью 1943 года говорилось:
«Агентурой бригады в Подкрестье, кв. 1812, южнее 6 км. Пушкинские Горы взорван действующий кирпичный завод, вырабатывающий продукцию на оборонительные сооружения противника. В райцентре Пушкинские Горы, кв. 2216, сожжен автогараж, 3 автомашины, 3 мотоцикла и до 10000 литров бензина».
Завод в Подкрестье ежедневно отправлял на сооружение «Пантеры» более 10 тысяч штук кирпича. Подпольщики решили его взорвать. Они получили от партизан 160 килограммов тола и мины замедленного действия и осуществили свой замысел. Взрывом были уничтожены два локомобиля, новая гофмановская печь, паровой котел, моторы, мастерская со всем ее оборудованием. Командир диверсионной группы Андрей Копырин так определил результаты операции: «Песенка завода спета».
В пушкинском краю действовало несколько подпольных групп. После прихода к берегам Сороти бригады Германа почти все они с помощью руководителей бригадной разведки Николая Панчежного и Ивана Костарева, а также Петра Бессчастнова и Андрея Копырина установили связь с партизанами, выполняли диверсионные и разведывательные задания. Глубокой осенью группа Копырина совершила небольшой рейд от Сороти к берегам Великой. В письме-донесении в бригаду командир группы сообщал:
«Наши дела не весьма блестящи, но все же можем кое-чем похвастаться. Сначала мы подожгли на льнозаводе тресту, подготовленную для отправки в Германию, затем обстреляли станцию Тригорская. В трех местах поставили мины. В Пушкинских Горах на сенопункте вывели из строя машину для прессовки сена, теперь немцы сено не прессуют. Сделали набег на шоссе Опочка — Остров, разбили колонну машин, прекратили движение на целую ночь. Сожгли две машины с бензином, по 8 бочек на каждой. Одну машину с трофеями забрали и уехали на ней»…
К дочери старшины поселка Алле Шубиной гитлеровцы относились несравненно лучше, чем к другим служащим их учреждений. Умная, немногословная. Подруг нет. Прилично знает немецкий. На допросах не нервничает. Всем взяла переводчица фельдкомендатуры.
На особом учете была «фрейлейн Алла» и… в штабе партизанской бригады Александра Германа. Лишь несколько человек знали о том, что еще первой военной зимой девушка согласилась стать разведчицей и дважды снабжала ценными данными штаб Второй особой партизанской бригады Северо-Западного фронта. Ко всему прочему, Алла Шубина отличалась большой наблюдательностью. Она догадывалась о другой, подпольной жизни ребят, собиравшихся по воскресным дням для «азартной картежной игры» в каморке больного туберкулезом комсомольца Виктора Дорофеева. Но как войти с ними и контакт, разве поверят они дочери старшины? Пусть руки ее отца не замараны кровью, но ведь он служит оккупантам. Чувствует Алла, что тяготится отец своим положением, но, видимо, боится что-либо предпринять. Нет, не советчик ей отец. Обидно, но это так.
Уйти к партизанам? Исчезнуть из поселка? Имея ночной пропуск, сделать это нетрудно. Но Алла помнила слова «крестного отца» из бригады Литвиненко: «Ты в комендатуре нам нужнее, чем с карабином в бою».
И Алла ждала. Помощники коменданта не очень утруждали себя будничными делами и частенько перепоручали разбор почты переводчице. Просматривая письма от девушек, «завербованных» на работы в Германию, своим родным, Алла старалась не делать в них цензорских вычерков, некоторые письма-доносы из деревень уничтожала (поди проверь — получен сигнал или затерялся в дороге), а однажды «невзначай проговорилась»: предупредила двух человек о грозящем аресте. Парни ночью подались в лес.
Был и такой случай. Помощник коменданта обер-лейтенант Дэмайт, недавно переведенный из Опочки в Пушкинские Горы, делал очную ставку двух «добровольцев» из группы, направляемой в армию предателя Власова. Один из них в прошлом махровый уголовник — тайно сообщил, что его сосед по койке в казарме ругал гитлеровцев. Когда Дэмайт потребовал подтверждения на очной ставке, доносчик, скользкий как угорь, всячески вилял, а обвиняемый, забыв про все на свете, отчаянно ругал и Власова, и осведомителя.
Алла решила помочь парню и перевела так:
— Он говорит, что его товарищ — паскудный мужик. Пили вместе, а потом поругались. Теперь тот мстит ему. Да, он не отрицает, что был в Порхове, слушал речь генерала Власова. Рассказывая о своей поездке товарищам, назвал Власова очкастой жердью. Сказал так потому, что немецкие генералы все солидные, спокойные, а Власов тощий и крикливый.
Дэмайт, услышав перевод Шубиной, засмеялся. В это время раздался телефонный звонок в кабинете коменданта. Обер-лейтенант отпустил доносчика и поспешил к телефону. Оставшийся «доброволец» набросился на Аллу:
— Ты как переводила? Я понимаю немного по-немецки, учился в институте, да не доучился. Придет обер — я все повторю сначала!
— И будешь расстрелян перед строем в назидание другим, — невозмутимо ответила Шубина, — а можно поступить по-другому.