Николай Масолов – Позывные с берегов Великой (страница 26)
Тюремщики опешили. А голоса узников звучали все громче и громче…
В тот вечер гестаповцы прокололи Олегу язык, всех троих пытали каленым железом.
Первые дни Филиппову не истязали, но заставляли смотреть на избитых до полусмерти товарищей. Однажды окровавленного Леву Судакова несли мимо на рогоже. Он поднялся, судорожно глотая воздух. Хотел что-то сказать, но в изнеможении упал.
— Ну как, фрейлейн, нравится? — спросил следователь.
Не сдержавшись, ответила с ненавистью:
— Так издеваются над людьми только палачи!
После этого ее сильно избили. А потом прибегли к более изощренному приему. Неожиданно в полночь в камере появился один из помощников коменданта — Бено Мейер. Вывел. Вежливо посадил в «мерседес» и привез на свидание к… дочурке.
Увидев худенькую Инночку, услышав ее тоненький голосок: «Мамочка, родненькая, ты вернулась!» — Мила не выдержала — впервые разрыдалась. Мейер что-то говорил о жизни, предлагал какие-то условия. Она не слышала его, смутно понимала, что говорила ей бабушка, и только жадно смотрела на дочь. На комоде стояла рамочка с фотографией. Схватила и быстро написала на обратной стороне:
«Милой, дорогой моей дочурке от крепко любящей ее мамульки.
Милая моя крошка, храни эту карточку, ибо она тебе напомнит мать, будешь большая, вспомнишь ее…
Расти, моя милая, будь счастлива.
Мама».
Рыдая, к Миле подошла бабушка:
— Прощай, внученька! Гибнешь за что, Милушка!
— За счастье людское, бабуся! За счастье Инночки и всех моих товарищей! — Мила прижалась к старушке…
В камере, где сидела Филиппова, сохранилась на стене надпись:
«Филиппова Мила. Камера № 24. Сижу с 23/VIII-43 г. Сегодня 1.IX-43 г. Допросы кончились, ужасно били. Сижу одна. Жду приговора. Думаю, что расстреляют. Да, жить еще хочется».
В Ленинградском партийном архиве хранится донесение начальника разведки бригады капитана Николая Панчежного в штаб партизанского движения. «Всю арестованную группу, — говорится в донесении, — пытали около двух недель, но дальнейших разъяснений гестапо никаких не получило».
Незадолго до ареста Филипповой и других подпольщиков в Остров под усиленным конвоем привезли Зою Круглову. Привезли не из псковской тюрьмы, а из лесной деревушки у Сороти. Разведчица совершила из Пскова дерзкий побег. История его в какой-то мере связана с комендантом города генерал-майором Ремиленгером.
Генрих Ремиленгер начал военную карьеру еще при кайзере Вильгельме. С приходом к власти гитлеровцев армейский подполковник сменил службу — стал комендантом тюрьмы в Торгау. Вскоре он создал в ней такой образцовый режим пыток и казней, что был замечен фюрером. Посыпались награды, чины.
В 1943 году, будучи военным комендантом Пскова, Ремиленгер не забывал своей второй профессии: часто посещал тюрьму, присутствовал на допросах с истязаниями, поучал коменданта тюрьмы Якоба Креммера:
— Враги фюрера, даже те, кого ожидает казнь, не должны бездельничать. Пусть отрабатывают свою баланду.
И по его приказу ежедневно истерзанные, полуголодные узники под охраной солдат направлялись на рытье котлованов, переноску камней. Побеги были редкостью. Но ближе к осени обстановка изменилась. Командующий охранными войсками высказал недовольство: в Пскове плохо выполняется приказ фельдмаршала Кюхлера о численном сокращении штабов охраны тюрем и концлагерей, комендатур. Фронт требовал пополнений за счет местных резервов. Ремиленгер скрепя сердце выполнил это указание. Заключенных во время работ теперь охраняли полицаи под присмотром нескольких солдат-гитлеровцев старших возрастов.
Круглову тоже часто гоняли на работы. Однажды она встретила Нину Бережито. Измученная пыткой Нина еле держалась на ногах. На другой день девушки снова были вместе. Нина все рассказала о себе.
Да, она — разведчица, по национальности литовка. До войны была вольнонаемной в одной из приграничных частей Красной Армии. При отступлении наших войск капитан из оперативной разведки поручил ей осесть в Острове, обещая прислать связного и радиста. Ждала долго, но не дождалась. Работая в военном городке у гитлеровцев, собирала разведданные. Время шло, и они утрачивали ценность. Тогда некоторые из них стала передавать матери Владимира Алферова в надежде на то, что она сообщит их сыну, а он — партизанам. За ней настойчиво ухаживал адъютант командира части. В один из вечеров она подпоила его и похитила из сейфа план наступательной операции под Ленинградом. Передала его Филипповой.
Выслушав Бережито, Круглова сказала:
— А я, Нина, догадывалась, кто ты. И если бы получила утраченную связь, мы работали бы вместе. А сейчас, — глаза Кругловой засветились, — бежим, дружок, вместе.
— Как? — встрепенулась Нина.
— Последние дни меня один охранник обхаживает. Говорит, что облегчит жизнь, если я… Ну, сама понимаешь, о чем идет речь. Так вот завтра попрошу я этого Карла разрешить нам постирать белье да помыться, раз мы у реки работаем. Пусть полюбуется нашими кровоподтеками да синяками…
Карл разрешил. Девушки разделись. Верхнюю одежду незаметно связали в узелки и занялись стиркой. Посматривая маслеными глазками на обнаженных узниц, охранник положил карабин на камень и подошел к Кругловой. Зоя сильно толкнула его, он упал в воду. Нина стремительно схватила карабин и отправила его туда же. Быстро взяв узелки с одеждой, девушки бросились в Великую. И по пословице: как в воду канули.
Отыскался их след через две недели в… Гостенах. Что пережили, как пробирались, лишь «густой кустарник да луна знает», — ответила Зоя на вопрос Дмитриевой. Аня, как могла, приветила Зою и Нину, а когда те немного отдохнули, направила на партизанскую явку. И тут счастье изменило разведчицам. Кругом шли бои, и они попали в другую партизанскую бригаду. А там к просьбе Кругловой связать ее с разведотделом фронта не прислушались. Зое дали новое задание и направили к Пскову.
В деревушку, где Круглова с напарницей-партизанкой остановились на отдых, неожиданно вошла группа лжепартизан из банды Мартыновского. В СД значилась как «Истребительное соединение «Восток» войск СС». Оборотни постреляли полицаев, убили старосту. «Свои пришли», — решили жители и поверили бандитам.
Зоя пряталась на сеновале в ожидании ночи. Услышав выстрелы, проснулась, но поздно. Ее попутчица-партизанка по неопытности уже сказала, кто они. Через час бандиты показали свое истинное лицо. Были схвачены жители, проговорившиеся о своих связях с партизанами. Дома их сожгли, самих и семьи их расстреляли… Утром следующего дня в соседних деревнях только и разговору было: «Как же такое могло совершиться? Неужто и партизаны…» После Мартыновского оставались не только трупы и пепелища, но и ранящие сердце слухи. Это тоже входило по замыслу службы СД в задачу банды Мартыновского.
…Подпрыгивая на ухабах, по дороге мчится машина. Лежа с завязанными руками в ее кузове, Зоя смотрит в звездное небо и плачет — впервые на глазах у врага. Адское невезенье, нелепый провал.
Где-то за мелькающими но обочине кустами угадываются очертания дремучего бора. Как хочется девушке рвануться туда, скрыться от уставившихся на нее конвоиров. «Почему у них у всех такие бесцветные глаза?» — почти с раздражением думает она и, успокоившись, вдруг спрашивает у старшего полицая:
— За сколько продался, иуда?
— Швайген! — взвизгнул предатель.
— Иуда-то повесился, а ты, гад, даже говорить по-русски разучился.
Удар пришелся прямо по лицу. Кровь струйкой потекла по подбородку…
И снова та же тюрьма. Педантичный комендант поместил Круглову в ту же камеру. Допрашивали теперь реже, но били чаще… Мучительно болит истерзанное тело. От боли хочется кричать. Но враги не должны услышать ее стона, увидеть на лице страдания. Зоя закрывает глаза. Как в тумане проплывает перед ней лицо Бориса Ефимовича Балова, и она слышит его голос: «Я верю, ребята, что по велению долга и вы сделаете все, что прикажет Отчизна!» «По велению долга!» Что же велит сделать Родина ей сегодня? Зоя знает: встретить свой последний час, как встретила его Клава…
Рассвело. Залязгали засовы. Кого-то выводят на работу, кого-то ведут на допрос. Преодолев страшное головокружение, девушка подымается к окну. Из камеры звонко несется:
— Наш паровоз, вперед лети!
— Опять эта сумасшедшая Байгер поет, — бормочет конвоир-полицай.
— Молодец дивчина! Ведь каждый день поет, — говорит идущий на допрос старик-партизан.
Трое гитлеровцев бегут к камере Зои…
На допросе 1 сентября 1943 года Зоя узнала: смерть близка. Присутствовавший на нем полковник из псковского гестапо, забыв, что разведчица хорошо понимает по-немецки, уходя, бросил:
— С Байгер кончайте!
Спасти разведчицу теперь могло только чудо, но в чудеса Зоя не верила. Страстное желание овладело ею — переслать письмо на волю. И она выполнила его. Фашисты часто приводили работать на лесопилку осужденных на небольшие сроки пожилых женщин. Как-то одна из них обратилась к работавшей там уборщицей Дусе Демидовой:
— Не оборачивайтесь, я знаю, что вы Демидова. Поднимете записку, когда я уйду. Это вашей сестре Нюре просила передать Зоя.
С Нюрой Демидовой Зоя часто встречалась на вечеринках. Раза два шли вместе домой. Нюра открыто ругала фашистов и говорила, что не боится, что Зоя ее выдаст, хотя у нее и дурная слава. Круглова не открывалась Демидовой. «Это мой резерв», — думала разведчица о Нюре. И вот теперь «резерв» пригодился.